Остатки его контроля еще довлели надо мной. Я по-прежнему не умела расслабляться. Если за дверью нашей комнаты в общежитии раздавались шаги, я спрыгивала с кровати и делала вид, что привожу в порядок рабочий стол или убираюсь в комнате. Приходилось напоминать себе (или это делала Лиза), что никто на меня не накричит и не назовет лентяйкой. Мне не нужно зарабатывать право на отдых. Я надеялась, что со временем избавлюсь от этого рефлекса.
Дверь кирпичного здания распахнулась. Очередь потекла внутрь. Лиза захлопала в ладоши. Ее радостное волнение вызвало у меня улыбку.
– Иногда ее шоу бывают интерактивными, – сказала Лиза, когда мы вошли внутрь.
Это что-то хорошее? Я окинула взглядом помещение: бетонный пол, белые стены, высокие потолки. Внутри пусто, если не считать зрителей. Обычно, когда Лиза водила меня в галереи, там были какие-нибудь… произведения искусства.
Я толкнула ее локтем и указала на пустые стены:
– Мне кажется или тут чего-то не хватает?
Лиза пожала плечами, жадно осматривая каждый сантиметр зала. Охранник на входе закрыл дверь. Минуты утекали, ничего не происходило, и всеобщее благоговение пошло на убыль. Разговоры гудели все громче. Потом дверь снова открылась, и в помещение вошла женщина – как я поняла, артистка, которая должна исполнять перформанс.
Она была миниатюрной женщиной лет шестидесяти. Ее неопрятные угольно-черные волосы, с заметной седой прядкой, доставали до пояса. Просторное радужное платье напоминало детский парашют. На лице было серьезное, даже мрачное выражение. Женщина, будто в трансе, босиком прошла в центр зала. В одной руке она держала черный лоскут.
Лиза толкнула меня локтем в бок:
– Это она! Эвелин Сияющая.
Я погладила подругу по руке.
Эвелин остановилась в середине зала и заговорила гипнотическим голосом, поворачиваясь вокруг своей оси и заглядывая в глаза каждому зрителю:
– Мы слишком привыкли к насилию. Скажи нам, что где-то на войне погибло больше миллиона человек, – мы и не вздрогнем. Будет ли наша скорбь из-за миллиона погибших в десять раз сильнее, чем из-за ста тысяч жертв? Нет. Да и должна ли она быть сильнее? – Эвелин сделала паузу. – Сколько человек должно пострадать, чтобы мы решились положить конец этой бессмыслице?
Она перестала поворачиваться и встретилась взглядом со мной.
– А что, если всего один? Что, если мы придадим насилию личный характер, поставив себя на место жертвы?
Эвелин отвела взгляд от меня и помяла в руках черный лоскут.
– Предлагаю вам оскорбить меня. Можете критиковать что угодно. Мое искусство, мою внешность, любые предположения обо мне. Не важно, верите вы в то, что говорите, или нет. Не сдерживайтесь. – Она склонила голову. – Прошу вас, начинайте.
Зрители начали переглядываться, неловко переступая с ноги на ногу. Кто-то из них непременно знал, на что подписывается. Я недовольно уставилась на Лизу – та уже приняла виноватый вид, она понимала, что по возвращении в общежитие я как следует ее отчитаю. Что это за сумасшедшая, просящая зрителей унизить ее?
Молчание затянулось.
– Я предполагала, что так и будет. – Эвелин подняла черный лоскут и завязала себе глаза. – А сейчас? Так лучше?
Прошло еще двадцать-тридцать секунд. Все в зале словно одновременно задержали дыхание. Никому не хотелось наносить первый удар, но неловкое молчание тоже начало надоедать.
Наконец мужчина на другом конце зала робко произнес:
– Вам бы подстричься.
Несколько человек захихикали. Эвелин поклонилась, словно выражая благодарность.
– У вас нос слишком большой.
Эвелин кивнула.
– Платье уродское.
– Поверить не могу, что я притащилась сюда издалека смотреть на эту чушь.
Оскорбления лились без перерыва, будто прорвало плотину. Я снова покосилась на Лизу. Та нервно кусала ногти.
– Вы под чем-то?
– Ваши взгляды меня оскорбляют.
– Мой отец умер на войне, чтобы у вас была возможность свободно выступать. Иногда насилие необходимо.
– Твой муж тебя не любит.
– Ты никому не нравишься.
Я замерла, а потом вытянула шею, всматриваясь туда, откуда донеслась издевка, почти ожидая увидеть Алана, который снова высмеивает меня во время представления: «Ты никому не нравишься».
Зрители продолжили оскорблять Эвелин, но я уже не слушала. Мое лицо вспыхнуло: вспомнила, как Сэр ссутулился от стыда на первом ряду, а на последнем Алан с дружками дали друг другу пять. Каждое выступление он издевался надо мной, не зная пощады.
Пока однажды я его не спасла.
Шла последняя неделя девятого класса. Я задержалась после урока алгебры, чтобы задать учителю вопрос. Когда прозвенел звонок, означающий начало следующего урока, я помчалась по коридору, надеясь, что не опоздаю на историю. Завернув за очередной угол, я увидела двух школьников в конце коридора. Это были Алан и Питер Левайн, восемнадцатилетний одиннадцатиклассник, который со своим мощным телосложением отлично вписался бы в команду по американскому футболу, если бы не хулиганил так часто, что его никуда не брали. Питер Левайн засунул голову Алана в питьевой фонтанчик и держал его лицо под струей, пока тот беспомощно трепыхался.
