Я резко развернулась и пошла в обратную сторону. В школе я никогда не претендовала на звание популярной девчонки, но проявляла ко всем сдержанную враждебность, которая в основном вызывала уважение у моих одноклассников, за исключением драмкружка. Я не совала нос в чужие дела, и мне отвечали тем же. Мелкого вредителя типа Алана я вполне могла потерпеть. Не хватало еще, чтобы на меня начал точить зуб настоящий школьный хулиган.
Я пошла на историю длинной дорогой и, должна признать, испытала удовлетворение при мысли о том, что Алан наконец получает по заслугам. Пусть помучается от унижения. Поэтому я удивилась, когда в итоге свернула обратно к фонтанчику. Я была ниже Питера Левайна, может, на полголовы, а вот Алан – на целую голову. Он бы ни за что не освободился сам, пока Питеру не надоело бы это развлечение.
– Эй! – крикнула я, приблизившись к фонтану на такое расстояние, чтобы меня услышали. Ближе я подойти не осмеливалась. Если кто и был способен врезать девчонке, так это Питер Левайн. – Отпусти его.
Замечу, что я впряглась за Алана не потому, что так правильно. Я выросла в семье, где в альтруизм не очень-то верили. Я вмешалась потому, что увидела шанс спасти свое шоу. Я хотела иметь возможность спокойно выступать следующие три года.
Питер Левайн повернулся ко мне, не выпуская волосы Алана:
– Захлопнись. Тебя никто не спрашивал.
Я подошла на пару шагов ближе и уперла руки в бока, пытаясь соответствовать слухам, которые ходили обо мне в школе: что у меня дома живет ручная летучая мышь, что я сплю в гробу, что у меня язык как у змеи. И все потому, что я ходила в черной одежде и с черным макияжем. Алан подавился водой, всхлипывая и дергаясь.
– Тебе заняться нечем? Ну, там, контрольную завалить или заделать ребенка очередной несовершеннолетней?
Ухмылка Питера сменилась гневным оскалом. Его хватка на мгновение ослабла.
– А не пошла бы ты на хрен!
Алан понял, что другого шанса не будет, вырвался и, не оглядываясь, побежал по коридору быстрее, чем я успела глазом моргнуть. У Питера Левайна на лбу выступила вена. Мы остались один на один.
Я расслабила плечи и постаралась придать тону непринужденность. Питер Левайн в подметки не годился мучителю, который ждал меня дома каждый день.
– Я учту твое пожелание. – Я прошла мимо него в кабинет истории; Питер не пошевелился.
На следующее утро я обнаружила первое издание редкой книги о фокусах Гудини у себя в шкафчике. С тех пор никто из драмкружка меня больше не тревожил.
Пока я предавалась воспоминаниям, поток издевательств в галерее не прекращался вот уже десять минут. Я думала, что зрители устанут от этой игры и сдуются, но они продолжали с энтузиазмом выкрикивать оскорбления.
Все это время Эвелин стояла в центре зала с завязанными глазами и безмятежным выражением на лице. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее разгоралось любопытство зрителей. Отсутствие реакции интриговало их. Словно тяжелый кулак отца, меня сразило озарение: самые лучшие шоу не те, где артист показывает, как быстро может освободиться. На это способен кто угодно – достаточно блефа и инструкции. Самые лучшие шоу – те, где артист держится до последнего.
Фокусы Гудини были просто фокусами. Он применял секретные панели, люки и потайные ключи. Он являлся в первую очередь изобретателем, торгашом. Он так хорошо торговал волшебством, что ослепленная толпа не замечала дым и зеркала прямо у себя под носом.
Но что, если я смогу создать настоящее волшебство? Шоу без простых объяснений и потайных люков. Представление, у которого не будет разгадки. Мне не хотелось, чтобы мою работу мог воспроизвести любой болван с набором инструментов. На то, чтобы повторить трюки Гудини, достаточно нескольких минут. Для того, чтобы скопировать мои, потребуются месяцы тренировок. Меня уже переполняли идеи.
Даже тогда я понимала, что риск, которому подвергал себя Гудини, объяснял его успех лишь частично. Главным образом зрители жаждали узреть триумф. Они хотели видеть храбрость перед лицом этой самой опасности, героя, которому можно рукоплескать, человека, который совершит невозможное и не заплачет, не дрогнет, не искусает губы от напряжения. Разве найдется кто-то, кто привык взращивать в себе бесстрашие с большим упорством, чем я? Теперь я редко чего-то пугалась – все детство я вынуждена была искать в себе смелость, чтобы выполнить очередную безумную задачу Сэра. С другой стороны, я еще не достигла совершенства. Но очень хотела. Как Эвелин смогла стать невосприимчивой к боли? Как я могу закалить себя до такой степени?
Артистка подняла руку, и зал мгновенно притих. Она сняла повязку, под которой обнаружились покрасневшие глаза и дорожки слез на щеках. Слова присутствующих и впрямь причинили ей боль.
Лица зрителей наполнились стыдом, даже ужасом. Они сожалели о сказанном, несмотря на то что Эвелин сама их попросила высказаться. Теперь, снова взглянув ей в глаза, они вспомнили, что под повязкой скрывался живой человек. Вся наша человечность содержалась в двух этих маленьких сферах – и из них же проливалась наружу.
