Шлю первенца1, напиши впечатленье. Другой экземпляр забрось Поволоцкому2 с требованьем возможно быстрого ответа – прислать ли? сколько? почём (хорошо бы 3–4 франка)? Если хочет, пусть возьмёт и для Лондона, или же снесись, родная, с Лондоном сама. Прости, что тревожу, м. б., Тебе сейчас не до меня и не до всего этого, но сижу без фартинга, а мне сейчас деньги нужны – перво-наперво, чтоб располагать собой. Количество экземпляров, коль возможно, телеграфируй: Praha Vinohrady. Nerudova 7. Jakobson.
Роман
25. I.21
[Прага,] 24 янв. [1923 г.]
Элика дорогая, читаю Твоё письмо и радуюсь, потому что вся Элечка в этом письме – умная, близкая, чуткая. Радуюсь, несмотря на увольнительные слова и несмотря на жёсткие фразы («другого emploi не выдерживает»… о половиках полезных, чтоб вытирать ноги, и т. п.). И в этих жёстких фразах узнаю московскую, наступающую на ногу Эльзу. Я не верю этим словам, как не верю, да и Ты, Элечка, не вериш, не вериш, не вериш, чтобы мы когда-то друг другу стали не нужны. Сам чорт верёвочкой связал, это – из Твоего давнишнего письма. И мне никогда не убедить ни Тебя, ни себя, ни Соню1, что я её так же люблю, как Тебя. Когда я вспоминаю о встрече у Тебя2, мне нелепо странно – я до того поглупел от счастья, что снова узнаю свою прежнюю Эльзу – до того, что не умел ни спрашивать (а были наготове вагоны самонужнейших вопросов), ни рассказывать (а стояли наготове экстренные поезда неотложных рассказов), ни целовать. А сейчас, когда пишу Тебе, снова не до вопросов и рассказов, а только губы дёргает, и упрямая, упрямая мысль: хочу Эльзу. Сейчас другой мысли нет, сейчас другой и к другой любви не знаю. По-твоему – эта вечная невозможность сулит рай, но, Элик, мне нет дела, что это, а просто, если хочеш меня понять сейчас, знать доподлинно – чего хочу, представь себе в самой упрямой роминой-разроминой интонации одно слово: Элечку. Эля, Ты каждый день бывает с Витей3, он неверно научил Тебя, что такое – оксюморон, ну вот – так я не хочу оксюморона, не хочу, чтоб Ты была самой близкой на расстоянии восьми часов езды. Эля, мы увидимся. Перечитываю Твоё письмо и словно слышу, как бренчит, запираясь, ключами, словно вышла на лестницу проводить меня и ещё улыбается приветливо, но уже знаю – через минуту дверь захлопнется и останусь рогожкой перед дверью. Элик, не будь со мной гордой, это всё равно, что спать в корсете. Так, может быть, всё-таки дверь и захлопнулась, – на этот случай читай нижеследующее:
Когда я в Москве дневал у Тебя, я забыл адрес университета. Поэтому моя филологическая школа – Пятницкая, Голиковский пер.4 Я Тобою шлифован, Эльза. Но не хочу быть многообещающим учёным, не хочу писать «талантливые наброски», не хочу, чтобы мне было стыдно, когда меня хвалят. А сейчас стыдно, п. ч. я делаю до позора не то, что следует, и когда Ты вскользь, Элечка, упрекала меня за это в письмах, Ты была умна и права. Я никак не могу выкинуть из жизни мелочи и пустяки ради главного и живу пустяками. Ты мне этого Твоего упорства в достижении цели не успела передать. И живу как-то ужасно изо дня в день, и вечерами, если не целуюсь, так волком вою. А могла быть жизнь такая содержательная, интересная. Это опять цитата – из Твоего дневника5. Я всё это страшно бестолково пишу, я не умею писать «сентиментальных воспоминаний»6. Но если поняла, что мне у Б-ков не по себе и никчемно, то и это авось поймёш.
Соня упрямо хочет ехать (не рассказывай об этом). Вещи у нас в комнате не на местах.
Буду, если будет малейшая возможность, скоро в Берлине. Мысль о том, что можеш опять исчезнуть, приводит меня в отчаянье. Это тоже цитата из Твоих писем. Ты для меня никогда не потеряеш очарования, даже в худшем случае – даже если сойдётся с Витей.
Твой Роман
Напиши по адресу: Praha Zizkova ul. Vila Tereza Zastupitelstvi RSFSR
24 янв.
Я писал Тебе 24-ого, от того же дня и Твоё письмо. Не посылал Тебе письма, п.ч. только сегодня – получив с опозданием Твоё письмо – узнал Твой адрес, а на Витю писать не хотел. Я хотел в эту пятницу приехать в Берлин, но это абсолютно невозможно. Любимая Элечка, приезжай в Прагу, выслана Вите виза, так вот вместе и приезжайте. Ни сластей, ни печёнки, ничего не надо – надо, чтобы Эля приехала, чуть не написал – вернулась в Прагу. Элик, всё будет хорошо, только приезжай. Если не приедеш, и я, и Ты (обязательно и Ты) об этом жизнь пожалеем.
Рома
Эльза, приезжай. Без «сострадательности», всё равно уже «дома» нет.
[Прага,] 11 марта [1923 г.]
