Будетлянин науки полностью

Элечка, Ты мне в Москве показывала письма к Тебе, чьи – забыл, и говорила: вот человек, который умеет писать красивые письма. Ты это с укоризною мне говорила, и я до плача завидовал этому человеку, который красиво пишет и поэтому Тебе, конечно, нравится. После я сам научился писать красивые письма и «быть приятным в обществе» (Твоё другое требование). А сейчас я больше всего в мире ненавижу эти самые красивые письма и эту приятность. Мне бы одного хотелось – написать Тебе совсем не литературно, просто непечатное письмо, такое письмо, чтоб нельзя было подложить копировку и нести копию издателю. Я не хочу «уплотнять жизни», как говорят знакомые, и писать письма Тебе для издателя, как делают это знакомые. Ты мне не литературный мотив и не поэтическая героиня¹.

Когда М-Пе Даш привела меня лет пятнадцать назад к Тебе, я после говорил: «Мы очень приятно провели время, и она так литературно говорит. – Я Эльзе сказал (про что, не помню) – „большой, как Коломенская верста“, а она отвечала – „большой, как Сухарева башня“». Элечка, пойми, детик, надоело мне до рвоты, когда говорят цитатами, сравнениями, литературно.

И потому я так долго не мог написать Тебе. Хочется, чтоб понимала, что действительно болит сердце и печёнка, а не так, что стал человек в позу болящего печенью и цитирует. Ужасно хочу избавить Тебя от литературного Leber’a.

Элечка милая, надоело всё. Надоели литераторы и литература. Надоело, что Витя хочет нас с Тобой инсценировать, а себе взять на драму корреспондентский билет, если не удастся заделаться актёром на вторые роли. Может быть, я в него зря вгрызаюсь, но мне сейчас громадного усилия стоит не вгрызаться во всех встречных и поперечных и не выть потом благим матом, что меня обидели. Эля, я так устал и такая сумятица в голове, что если распуститься и раз завыть, то уж остановиться не смогу. Ужасно глупо, что мыслительный аппарат хорошо работает, но впустую и без пафоса. Придумываю поводы обижаться и устраиваю бой быков.

Эля, насчёт «не судьба» – глупость.

Эля, пиши.

Я силён, а когда отдышусь, опять буду делать хорошие работы, куда-куда лучше, чем делал, буду зверем веселее, чем прежде. А за Тебя счастлив, и вся эта болезнь была литературный миф. Будь здорова. Ужасно много сочинительства – и болезнь, и Витя. Нет никакого бульона, а только Эльза и Рома.

Твой вопрос: Соня?

У Сони своя, домашняя грамматика. Когда ей первокласснице задал учитель написать на доске пример существительного муж. рода, она написала: кысъ.

Обычно т. н. нелитературные люди оказываются на проверку людьми дурной литературы. А у Сони нет скверной литературной традиции. У неё домашняя литература, грамматика, арифметика. Она дальше единицы не считает. Эля, свидимся.

Роман

[Прага,] 27 марта [1923 г.]

Эля,

письмо к Тебе уже много дней лежит запертым в ящике. Не отправлял и не писал вообще из какого-то оцепенения.

Из кушнеровских набожных речей о Тебе старался вычитать тебя, счистив легенду. Я, может быть, в письме несправедлив к Вите, но мне не нравятся его новейшие аттракционы («Смейся, паяц» на джаз-банде). Кушнер сердится, что я не романтик. Я написал бы Тебе «не езди в Париж», если б имел на это хоть немного права. Ты мне последние ночи снилась с ужасающим правдоподобием, «до остроты локтя, до жилки ноги»*. Было в речи и в жесте много таких подробностей, которые я наяву давно позабыл. Раз был во сне рядом с Тобой Витя, я по нем<у> ударил, и он рассыпался, оказавшись гипсовым. И гипсовая голова отвалилась с большим правдоподобием. Наутро, когда я просыпался, Соня говорила мне, что я никогда не ласкал её, как в эту ноч , во сне. Я себя чувствую перед ней в этих случаях гнусным жуликом. И сейчас, когда пишу Тебе это, ощущение кражи и обмана. Кушнер говорит, что я – деловой человек.

27. III

Рома

[Прага,] 26 дек. [1923 г.]

Элечка, любимая сестрёнка,

недавно познакомился с одной чешской дамой, которая ужасно Тебя напоминает внешностью и манерами. Только хотел ей рассказать про это, а она мне говорит: «Вы до смешного похожи на одного человека, которого я очень любила». Теперь ужасно забавно читать чешское издание Эльзы.

Элечка милая, не сердись, что не писал. Я совершенно зверски занят на службе, выколачиваю деньгу, а службу в марте брошу (это строго конфиденциально, и Брикам не говори). Мне до <того> надоело заниматься не своим делом, что по вечерам плакать хочется.

Вести из Москвы очень невесёлые. Витя делает игрушки и рисует рекламы. С ним не переписываюсь¹.