– А… – многозначительно отвечает Ира.
Её «А…» звучит как «Зашибись. Вы прибежите, собачка умрёт в первые две минуты, и мы окажемся виноваты, – прям суперплан». Уже молча, Ира набирает в шприцы антибиотик для кошек и снова уплывает в хирургию.
Я скриплю зубами. Собачка чуть-чуть стабилизировалась, частично вышла из шока. Отключаю капельницу. Внутривенный катетер, пожалуй, оставлю – для экстренных пациентов это обязательно, чтобы потом, например, не пытаться поставить его на спавшиеся вены дёргающегося в припадке тельца, а быстро ввести нужный препарат.
Отдаю её под расписку, которую беру с особым пристрастием: «С тяжёлым состоянием ознакомлена, даю согласие на лечение» и «От стационара отказываюсь».
***
Такса Ника, вместе с её хозяином, решили ездить следом за мной, в каком бы филиале я ни работала – и это они ещё не знают, что живут в соседнем подъезде!
Сейчас у Ники сильный отёк кожи и подкожки, что не удивительно, учитывая, что полсобаки оторвано. Обрабатываю с максимальной осторожностью, но всё равно это должно быть пипец, как больно, так что перед обработкой запиливаю в вену обезбол. Снимаю один шовчик снизу, а то для оттока экссудата одной дренажной дырки оказалось маловато.
Анализ крови нормальный, и гемоглобин позволяет поставить пиявку, которая, присасываясь, впрыскивает со слюной обезболивающие вещества – Ника во время гирудотерапии блаженно млеет.
Пиявка быстро наедается и отваливается: жирная, толстая. Хорошо, что место её приставки таково, что получается хорошо наложить повязку, и постпиявочное кровотечение быстро останавливается. Это ещё один нюанс гирудотерапии у животных – пластырь на шерсть особо не прилепишь, и приходится выбирать места, где хорошо держатся повязки. Десмургия132 была моей любимой темой на хирургии. Ох, я в своё время набинтовалась! Все мои более-менее сговорчивые подруги превращались в абсолютно молчаливых мумий – просто потому, что рот я им тоже забинтовывала, вместе с подбородком. Наложить повязку можно на любую часть тела, – абсолютно на любую, – но лучше, конечно, без подобного творчества, а то коллеги могут не оценить.
Гирудотерапия у таксы Ники со скальпированной раной.
Хозяин собаки собирается и дальше ездить за мной, спрашивал домашний адрес. Молчу, как партизан. Не хочу сближаться с владельцами пациентов – может, в этом моя проблема? Надо как-то сблизить его с Иркой…
Во время очередной обработки подзываю Алю и говорю:
– Принеси-ка нашатырь.
Мужчина, такой:
– Мне не надо!
А я, такая:
– Это для меня.
Надо было видеть его лицо…
Не знаю, что написать в заявлении на увольнение. «Меня всё заебало»? «Я – говноврач»? Или банальное «по собственному желанию»?
* * *
Встретились с другом Данькой в кафешке.
– Эк, помотало открыточку, – оценивает Даня мой внешний задроченный вид.
– Привет, – отвечаю ему устало. Обнимаемся.
– Эклер и кофе? – спрашивает он.
Киваю. Это наш стандартный набор для коротких посиделок в кафешках.
– Увольняться вот… думаю… – говорю ему, когда мы устраиваемся в уютном уголке с парочкой сочных, жирных эклеров на белом блюдечке и двумя стаканами двойного эспрессо.
Вместо ответа Данька отпивает кофе и молча ожидает продолжения.
– У меня такое чувство, что я играю роль Спасателя и Жертвы одновременно!
– И Палача ещё, – добавляет он, слегка улыбаясь. Вот прям сразу полегчало!
Откусываю эклер. Начинки много, белый крем слегка заморожен, словно это не пирожное, а мороженое. От этого он ещё вкуснее – откусанный кусочек тает во рту. М-м-м…
– Может быть такое, что я сама создаю свою реальность? И всех этих пациентов? И что всё это иллюзия? И все остальные – только декорация моей жизни? И если бы я не стремилась всех спасать, то ко мне не приходило бы столько безнадёжных? А, Дань?
Данька смотрит с хитрецой, тоже откусывает эклер и, медленно смакуя, жуёт его, откинувшись на спинку низкого диванчика, на котором мы сидим. Взгляд устремлён прямо перед собой, сосредоточен на внутреннем переживании сочного крема. Затем он возвращается вниманием ко мне:
– Скажем так: не без участия третьих лиц. И да, помудрела ты, мать. Помудрела. Ешь эклер давай. Хватит уже о своих кошках, – затем он на несколько секунд умолкает и выдаёт совсем уж мудрёное: – Выход может быть за твоей спиной, а не там, куда ты смотришь.
Я доедаю эклер, полностью упустив смысл сей фразы, и философски замечаю:
– Замуж мне надо, Данечка. Замуж.
На что он ещё многозначительнее молчит и с шумом засасывает через трубочку кофейную пенку, осевшую на внутренней стенке стакана.
Прощаемся.
…И ночью мне опять снится кошмарный сон.
Я бегу по длинному коридору, полному закрытых дверей в кабинет, где на столе лежит рыжий ирландский сеттер. В здании полумрак, и грохот от моих быстрых шагов усиливается эхом о чёрные стены. Уже во сне я знаю, что не успею. Распахнув последнюю дверь, вижу на столе собаку, которая бьётся в судорогах: она жуёт свой язык, пасть испачкана в пенистой кровавой слюне, лапы бешено и хаотично мелькают в воздухе. Шерсть в грязи.
