– Я сама буду откачивать у неё воздух, – самоуверенно сказала она напоследок, подвергнув в шок уже меня. Процедура эта небезопасная – всегда есть риск прободяжить легочную ткань, и нужно чётко знать, в какое межреберье и в какой трети грудной клетки колоть.
– Дренаж надо было ей поставить, в грудную, – сказал тогда умудрённый опытом Сергей, выслушав мой сбивчивый рассказ про ночную смену и зашивание собаки «на коленках».
– Дрена-а-аж? Я, конечно, на видео изучала, как его устанавливают! Но это же полный пиздец!
Надо пояснить, что установка грудного дренажа выглядит как работа зэка-рецидивиста, потому что вначале между рёбрами резким, сильным ударом металлического штыря делается дыра, и уже в неё проводят трубку, которую с усилием пропихивают внутрь и подшивают.
– Дыра-то уже была! – философски выдал Сергей, увидев мои округлившиеся от ужаса глаза. – Вот в неё бы трубку и вставила.
– На живой-то собаке? Без наркоза? У меня и трубки-то стерильной не было! Ну-у-у, не-е-ет!
– Ну, нет так нет, – Сергей пожал плечами и согласился, лишь бы не спорить.
Сейчас у меня такса, и дырка между рёбрами маленькая, хоть и инфицированная, – это исправят антибиотики. Пока же мне надо вернуть ей на место кожу. Кидаю инструменты в дезраствор, выбираю шовник.
В операционной пока никого, но паровозик из кошачьих переносок уже стоит в коридоре в ожидании стерилизации – эта прелесть дожидается хирургов. А пока что у меня есть время и место для Ники.
Слушаю её сердце – ничего не настораживает.
– Аля, дуй сюда! – ору в коридор.
Словно молодая газель, резво и высоко задирая коленки, прибегает запыхавшаяся Аля.
– На наркозе постоишь? Тут делов-то на пять минут.
– Чо? – глаза мгновенно округляются.
– Без головы плечо! – парирую ей. – «Чо»…
Даю Нике наркоза совсем чуть-чуть: она мгновенно уезжает. Надеваю стерильные перчатки. Деревянными пальцами Аля вцепляется в наркозный шприц.
– Я скажу, когда добавлять, – успокаиваю её – шумно выдыхает воздух, задержанный в лёгких, кажется, ещё пять минут назад.
Промываю, промываю карман, в который спокойно можно засунуть грейпфрут, апельсинку и пару мандаринок до кучи.
«Что за Новый год ещё?» – звучит в голове насмешливо.
Вытаскиваю камешки, волосы, траву. Всё это намертво вошло, влипло в подкожку, пинцетом не поддеть. В итоге вытаскиваю всё это пальцами. В теории, инфицирование раны часто происходит не в момент травмы, а в момент обработки – волосы во время бритья могут добавить микробов, поэтому перед обработкой я всегда намазываю рану стерильным гелем или изолирую стерильной салфеткой. Даже если внутри раны есть пучок травы и горсть камней.
– Пять минут прошло, – хнычет Аля.
– Ну и хорошо, – отвечаю ей, вытаскивая из кармана ещё пару маленьких камешков. Ника подёргивает веками, просыпаясь. Приборы пикают, показывая стабильность. – Добавь теперь кубик…
Старательно сопя, Аля давит на поршень, отмеряет ровно миллилитр и, тяжело дыша, словно только что разгрузила вагон угля, взволнованным голосом говорит:
– Добавила…
Вставляю в дыры дренажи, выводя их в нижних точках кармана, чтобы был сток для экссудата. Быстро зашиваю. В кои-то веки хватает длины шовника. Шов идёт прямо поперёк собаки, создавая иллюзию, что эта такса состоит из двух, сшитых между собой половинок.
– Ну, всё. Спасибо за помощь.
Времени на всё про всё ушло минут десять. Аля, довольная собой, отсоединяет шприц, закручивает крышечку на катетере. Типа, постояла на наркозе, – почти анестезиолог, чо. Счастье.
Ника быстро просыпается – так же, как и уснула. Надеваю попону. Назначаю антибиотики два раза в день, и чувствуется, что это надолго.
Отдаю с рекомендациями. Уф, справилась…
– Претензию хозяину овчарки будете подавать? – уточняю у хозяина Ники и сразу предупреждаю: – Денег на лечение уйдёт много.
– Да нет, не буду! – отвечает он легкомысленно. – Сам справлюсь.
Все вы так говорите, а к концу второй недели начинаете копейки считать. Ну да моё дело предложить.
– А долго всё это заживать будет? – догадывается он спросить меня. – Пару дней, да?
– Ну… – оценивающе смотрю на Нику и сразу разочаровываю его: – В лучшем случае недели три. Скорее всего, вся кожа не прирастёт, кое-что некротизируется, и придётся повторно оперировать – удалять часть мёртвой кожи.
Мужчина становится задумчивым. Его «пара дней» никак не сочетается с моими «недели три». Ника как-то странно заваливается набок и зевает – меня это настораживает. Мужчина хочет оставить её на стационар, но тот переполнен – некуда. Слушаю стетоскопом сердце. Терпимо. Ещё полчаса они сидят в кабинете, под наблюдением. Затем собираются домой.
– Звоните, если что-то начнёт беспокоить, – говорю мужчине – похоже, он начнёт звонить прямо сейчас. – Или приезжайте. Мы работаем круглосуточно, – добавляю я.
Затем заношу в журнал его адрес и с удивлением обнаруживаю, что он живёт в одном доме со мной. В соседнем подъезде! Ну и совпадения!
«Кто-то ещё верит в совпадения?» – с насмешкой замечает внутренний голос.
Отпускаю их.
– Симпатичный какой, – странным голосом говорит Ира, кивнув головой в сторону закрывшейся за мужчиной двери.
