Энн Дивер в
Под напором мощного прилива они отступили сначала на песок, а затем и на каменный волнорез.
– Карл, – сказала она, – на самом деле я собиралась поговорить с тобой совсем о другом. Хочу, чтобы ты знал: в тот раз, когда я ушла, я не думала расставаться с тобой надолго. Я хотела забрать тебя в Дублин, чтобы ты жил со мной и чтобы…
– С тобой и тем дяденькой?
– Карл, этого человека больше нет в моей жизни и больше не будет. Все кончено.
Карл взял длинную палку, подошел к куче чернильно-черных водорослей, подцепил немного и переложил их в образовавшуюся меж камней лужу.
– Карл, ты меня слушаешь? Я хочу, чтобы ты знал: ты не виноват.
– Ты это уже говорила, когда пришла домой и снова уехала. – Он указал на нее палкой. – Папа тоже так говорит. Значит, виновата ты, иначе почему мне не разрешают с тобой видеться?
– Я хочу сказать, что папы с мамами могут ссориться, иметь разногласия. Иногда все так сложно, что у них не получается наладить отношения, но это не значит, что виноват ты.
– Но почему ты не можешь вернуться домой и быть с нами? Это же твой дом. Нельзя же выгонять тебя.
Он назвал своими словами сотворенную с ней несправедливость, и это было больно.
– Карл, я сама приняла решение уйти. Но я не уходила от тебя. Просто пойми: если бы все зависело от меня, я бы тотчас же осталась. Просто знай, что я думаю о тебе каждую минуту. И самые главные мужчины в моей жизни – это ты, Барри и Ронан.
– Но не папа?
– Карл… – Она опустилась перед ним на одно колено, чувствуя, как сразу же намокли джинсы. – У нас осталось мало времени, и я не хочу ссориться, но мне нужно сказать еще кое-что… Я узнала, что ты подрался в школе.
Он опустил голову, надув щеки. На ресницах его задрожали две идеально круглые слезинки и скатились по щекам.
– Что мы с тобой говорили про гнев? – напомнила она.
Он несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь произнести слова, но мешали подступившие рыдания.
– Что гнев, что он…
– Что гнев – это проявление обиды. И я знаю, что ты обижен, солнышко. Я знаю, что тебе больно и у тебя есть на это все причины, но нельзя срываться на окружающих, – сказала она. – Знаешь, что я делаю, когда злюсь? Я только недавно научилась.
Он поднял голову и посмотрел на нее.
– Я хожу к заливу и кричу что есть силы. Давай попробуем вместе?
Он и ответить не успел, как она схватила его за запястья, открыла рот так широко, что стало больно щекам, и издала крик из самых глубин, отчего едва не лишилась сил. Покачнувшись, она с трудом устояла на ногах. И все же она смеялась, ловя ртом воздух. А когда она снова взглянула на Карла, то увидела, как он смущен и испуган, пытаясь издать жалкое, тихое мычание. Коллетт постаралась подладиться под него, и вот уже Карл кричал все громче и уверенней. Скоро оба они орали во всю глотку – самозабвенно и что есть силы, а она все крепче сжимала его запястья, чтобы они могли устоять на ногах. Ветер дул с такой силой, что заглушал их крик, унося его прочь, и она лишь чувствовала тупую боль в ушах и гудение во всем теле. Их крики перешли в хохот, и она крепко прижала его к себе, закрыв глаза. А когда открыла их снова, то увидела на ступеньках две фигурки, так плотно закутавшиеся от ветра, что она не сразу узнала их. Эти двое стояли и таращились на нее с сыном. Она видела, как Иззи опустила руку на плечо Найла и крепче прижала его к себе.
Машина затормозила у коттеджа, и бутылки в багажнике радостно звякнули. Какое-то время Коллетт молча сидела в темноте, глядя на дом, в котором теперь жила. Он казался таким бутафорским, таким ненадежным. От него исходил дух неприкаянности, словно жильцы давно съехали и остались одни лишь стены и пустые глазницы окон. «Чертов дурак», – сказала вслух Коллетт.
Она подошла к багажнику и вытащила оттуда два полных пакета. Истончившиеся под тяжестью бутылок ручки оставляли на пальцах глубокие борозды. Кое-как она отперла дверь, поставила пакеты возле разделочного стола и включила подсветку над плитой. Достала из пакета одну бутылку, загнала штопор в горлышко, наблюдая, как разрывается на нем рубашка из фольги.
