Она мысленно отметила, что надо бы поесть, а потом еще и поспать. Она ужасно вымоталась – в преддверии встречи с сыном несколько дней плохо спала. И оказалась не готова к гневу Карла, была им шокирована. Этот гнев стоял в его глазах, выплескивался на нее. Она попыталась смягчить его эмоции объяснениями, которые даже ей показались пустыми. А трюк, чтобы успокоить сына, скорее уж был направлен на то, чтобы успокоиться самой, но и это у нее не получилось. Она не испытывала умиротворения, к которому так стремилась, а только переживала за сына. Коллетт столь отчаянно хотела повидать его, что убедила себя в правильности своего поступка. А теперь накрывшая ее пустота была столь безмерной, что она была готова на все, лишь бы заполнить ее хоть чем-то. Она вспомнила Майкла Бреслина и как колотилось ее сердце, когда она открывала дверь. Он него разило выпивкой, а его огромное пузо вываливалось из штанов, зажатое снизу ремнем. Но сегодня она бы его не прогнала. Впустила бы, налила бы ему вина и с радостью проговорила с ним всю ночь, отмахиваясь от его ухаживаний, лишь бы только не оставаться одной.
Она выпила бокал, снова наполнила его и уселась за стол. Подвинула к себе тетрадь, открытую на странице с карандашными пометками, напоминавшими список покупок. Но на самом деле то были названия стихотворений, которые она предполагала однажды написать. Каждое утро она возвращалась в постель с чашкой чая, достаточно сладкого и крепкого, чтобы снять похмелье. К полудню она садилась к столу, но ей трудно было написать не то что строчку, а даже слово. Очень часто, не в силах сосредоточиться, она подходила к кухонному окну, высматривая Малленов. Она редко видела Долорес и Донала вместе, но иногда они куда-то ездили с детьми. Долорес устраивалась на переднем сиденье, тогда как Донал усаживал детишек сзади, пристегивал их, а потом обходил машину, закрывая все двери и наподдавая ногой по шинам. Все это выглядело очень по-собственнически, но она понимала, что он просто заботится о безопасности своей семьи.
Накатившее чувство собственной незащищенности было для нее внове. Долгие годы, лежа рядом с Шоном, она не задумывалась о том, что он ограждает ее от бед самим фактом своего присутствия. Потом рядом лежал Джон. А теперь она пыталась мысленно вписать в спальню кого-то из них двоих, а еще мужчину, проживающего рядом. Но ей хотелось чего-то большего, чем защита. Особо не с чем было сравнивать, но секс с Джоном она назвала бы предусмотрительным – еще одно разочарование, которое принесли эти отношения. Донал Маллен же обещал нечто совершенно другое, и она не могла не видеть, насколько он привлекателен своей беспримесной брутальностью. Когда он первый раз появился в коттедже, двигаясь с нарочитой небрежностью, ей пришлось погрузиться в чтение письма – настолько сильно было искушение не спускать с него глаз.
Он мог стать либо отдохновением от рутины и всяческих ритуалов, из которых состояла теперь ее жизнь, либо холодным разрядом, способным разбудить ее – она была готова и к первому, и ко второму. Всякий раз, когда она подходила к окну и видела Донала выходящим из дома, то считала
После полудня она гуляла вдоль залива, стараясь унять тревогу по поводу своего бедственного положения. Она старалась оттянуть тот день, когда ей придется идти к Шону на поклон и снова просить денег. День был столь коротким, что темнело уже к половине пятого, а в это время уже вполне можно было и выпить. Она готовила себе скудный ужин, слушала радио. Могла осилить несколько страниц какого-нибудь романа, но по большей части обращалась к совсем незнакомым стихам. Та поэзия, что прежде успокаивала, могла вывести ее из равновесия уже одной только строчкой. Ей больше не требовалось обращаться к Элизабет Бишоп[22], дабы понять, как легко человек овладевает искусством потерь. Потом она откусывала половинку голубой таблетки – из тех, что украла у своей матери, – и проглатывала ее. Она пила до тех пор, пока все мысли не отступали перед усталостью, и проваливалась в сон.
