Бухта Донегол полностью

Коллетт закрыла тетрадь и оттолкнула ее от себя. Тетрадь уперлась в письма, приставленные к вазе. Письма рассыпались, и одно скользнуло по клеенке в ее сторону. Коллетт отвела от него глаза. Слабая подсветка над плитой едва доставала до других концов комнаты, давая лишь представление о предметах, и на какое-то мгновение ей показалось, что весь знакомый мир существует лишь в этих пределах. Ей так много было предложено в жизни. Шон говорил: оставь за собой квартиру в Дублине, езжай туда, когда захочешь. Он даже не предложил ей расстаться с Джоном. Пусть будет брак, семья, дом. Пусть все останется. Ты не слышишь меня, ты не слышишь меня, – повторяла она снова и снова. Когда она приехала в Ардгласс сказать Шону, что уходит от него, он осторожно изложил разбавленную версию будущего, которое предлагала она же. Словно ждал этого разговора и уже какое-то время готовился к тому, что она исчезнет из его жизни. И сейчас она вдруг осознала, до чего глубоко он понимал ее.

Более того – она вышла замуж за человека, предложившего ей финансовое благополучие и свободу жить своей жизнью, заниматься карьерой – все, как она хотела. Он смотрел на нее с тихим обожанием. Сколько женщин может похвалиться тем, что мужья их обожают? Она же, когда собралась уходить, сказала, что ей ничего этого не нужно. Какое великодушие. Но разве это не было уловкой с ее стороны? Неудивительно, что со временем он так ожесточился и выбрал цельную и простую Энн. Он поступил в точности как и все мужчины, поверив, что лишается того, что принадлежало ему. Это стало для нее огромным разочарованием. Она даже не была уверена, что сможет простить ему такое.

Когда она позвонила ему из Дублина и сказала, что хочет забрать на лето Карла, он решил, будто она намерена отобрать сына совсем. Он уже перестал платить за квартиру, а через три дня после того разговора прислал фургон, в котором стояло сорок семь картонных коробок с ее вещами. Стоя в тесной квартирке, заставленной этими коробками, она позвонила Шону на работу.

– Ты так и не простил меня, – сказала она.

– Ты сама себя не простила, – ответил он.

Семнадцать лет назад она проснулась для утреннего кормления Патрика и обнаружила его мертвым в своей кроватке. У нее совершенно не было сил, и она вызвала из Дублина мать, чтобы та посидела с Ронаном, который в то время только начал ходить. Через неделю после похорон Шон вернулся на работу. Коллетт была преисполнена ярости: как он может спокойно жить? Каждый вечер она пила, пока ее не смаривал сон. Потом она оказалась беременна Барри, и это был выход. Странно то, что жить она не хотела, но хотела родить ребенка, и только это имело смысл. Потом она видела, как Шон целует и прижимает к себе своих сыновей, читает им сказки на ночь. С радостью наблюдала, как он подсаживается к кому-то из них за кухонный стол и помогает выполнить домашнее задание. Шон не ходил по пабам, не играл в гольф, как многие мужчины в городе. Он наслаждался обществом своих детей. Он был занятым человеком, но все свое свободное время проводил с ними. А она продолжала недооценивать его отцовскую любовь: уже потеряв одного ребенка, она полагала, что Шон уступит ей Карла только потому, что она об этом попросила.

Она все так тщательно продумала. Остаться в Дублине имело смысл во многих отношениях. Всю свою взрослую жизнь она прожила на культурных задворках, где ее шансы продвинуться были ограниченны. Оставшись в Дублине, она могла бы больше преподавать. Вернувшись же в Донегол, очень скоро она окажется запертой в доме с Шоном, где даже материнских обязанностей для нее осталось не так-то много. Ронан уже учился в Тринити, Барри – в дублинской школе-пансионе, через год уедет и Карл. А когда она сказала Джону, что Шон перестал платить за квартиру и что им нужно найти жилье попросторнее, чтобы забрать Карла, он заговорил о собственных обязательствах перед женой и дочерями. Мол, у него у самого не уплачено за квартиру.

«Чертов дурак», – повторила она, желая услышать, как звучит ее собственный голос. Именно в коттедже она начала разговаривать сама с собой. Она и раньше так делала, разумеется, – пела или могла ругнуться, ударившись обо что-нибудь босой ногой, но в этом доме стала произносить вслух целые предложения, испытывая судьбу. Говорила себе: так делают сумасшедшие. Когда она первый раз такое сказала, то словно переступила границу и стала разговаривать с собой во время прогулок вдоль берега, вовремя замолкая в опасной близости от других людей. И чем же все это может закончиться?

Налив себе еще бокал вина, она шагнула в спальню и остановилась перед зеркалом в полный рост. Каким бы жалким ни было ее существование, когда она слонялась по дублинской квартирке, а потом еще несколько месяцев прозябала в доме своей матери, сейчас жизнь вообще потеряла всяческий смысл. Подняв бокал, она чокнулась с зеркалом. «Будем», – сказала она.