Энн сошла с эскалатора. Из громкоговорителя послышалось объявление, и на какую-то секунду она пошатнулась, сердце бешено забилось.
Может, то же самое произошло и с Коллетт? Энн знала ее много лет – такую женщину невозможно не заметить в городке вроде Ардгласса. Черноволосая Коллетт. Голубоглазая Коллетт. Изящная Коллетт – всегда в нарочито немодной одежде. Но такую красоту, как у нее, невозможно скрыть. Она красива в любой одежде и всегда в хорошем расположении духа. Для каждого у нее приготовлена улыбка, каждый человек ей интересен, к каждому она проявит участие. На иных посмотришь, и сразу видно, что они страдают, все горе написано у них на лице. Но это не про Коллетт, хотя Энн была уверена, что Коллетт не могла не страдать после того, что с ней произошло. Когда у Энн кончался перечень собственных невзгод, об избавлении от которых она молилась, тогда она молилась за других. За племянницу, у которой уже было четыре выкидыша и которая по несколько дней подряд не могла встать с постели. За Эллен Лафферти, чей сын расстелил себе постель накануне выпускных экзаменов, а потом пошел и повесился на заднем дворе. Теперь Эллен, сломленная горем, едва волочила ноги. Энн молилась также за трех братьев Каллаганов, чьи родители погибли в автомобильной аварии, и они росли как трава. Но никогда в жизни Энн не приходило в голову помолиться за Коллетт Кроули. И вот теперь она только о ней и думает.
Пару недель назад она заскочила в донегольский книжный магазин, чтобы накупить рождественских открыток. Краем глаза она увидела табличку «местные авторы». На полке лицом вперед стояла одна из книг Коллетт. Убедившись, что никто не смотрит, Энн взяла книгу и полюбовалась ее размытой черно-белой фотографией на обратной стороне. Это было все равно что смотреть на нее через пергаментную бумагу. В сборнике этом было стихотворение, определенно посвященное менструации. Были стихи о том, как ответственность за детей мешает ее творческим амбициям, и они показались Энн несколько преувеличенными, поскольку она знала от Шона, что у них всегда были и няня, и уборщица. Во второй книге, опубликованной десятью годами ранее, имелось стихотворение о прекрасном юном герое, утопившемся, когда ему померещилось, будто любимая бросила его. Стихотворение было написано в стиле старой ирландской баллады: автор прибегала к описанию природных явлений, чтобы передать горе этой женщины, и это напоминало погребальную песнь.
Шон убрал из дома все вещи Коллетт, чтобы ничего более не напоминало о ней. При этом ее присутствие и ее отношение к жизни не могло не ощущаться: в выставленном на витрине фарфоре, в покрывалах, в выборе плитки в ванной – везде чувствовался особый вкус, который мог быть свойственен лишь одному конкретному человеку. Шон редко упоминал Коллетт, но однажды ночью, когда они лежали в постели, у Энн хватило смелости расспросить о его браке. И Шон сказал, что браку их пришел конец, когда умер их сын. То была «смерть в колыбели». И хотя Энн уже знала об этом, от этого рассказа у нее побежали по телу мурашки. У Коллетт был шок, и она отказывалась принять случившееся. Она слегла, и первые пару месяцев практически ничего не ела. Бывали дни, рассказывал Шон, когда он боялся, что и она умрет, не переживет этого. Она никого не впускала в дом, а если кто-то приходил, она их выпроваживала. Он не знал, что делать. Она стала напиваться, а когда узнала, что беременна Барри, то пить перестала. И когда они оба начали выкарабкиваться из всего этого, то не смели глядеть друг другу в глаза, так им было за себя стыдно – за то, что ни один из них не смог помочь другому, когда оба так остро в этом нуждались. Потом они делили и кров, и постель, растили сыновей, но присутствовали в жизни друг друга лишь как благовоспитанные гости.
