Взбираясь по скользкому от дождя холму, она с трудом удерживала равновесие. Ближе к вершине приходилось хвататься руками за мокрую землю. Упершись ногами в размытые ступеньки, она цеплялась за верхние, чтобы не соскользнуть вниз. Она попыталась выдернуть ногу, но сначала в грязь засосало одну парусиновую туфлю, а потом и вторую. Пришлось выбираться босиком, подобрав туфли. Зайдя в дом, она кинула туфли у порога, стащила с себя джемпер, халат и джинсы, зашла в душ и включила воду как можно горячее, хватая ртом распаренный воздух. Но это длилось минуту-две, не более. Выключив уже едва теплую воду, она вышла из душа, в сливное отверстие уходила грязная вода. Обмотавшись чистым белым полотенцем, она подошла к раковине и взяла оттуда бокал с вином, но потом вспомнила про лежащий на столе подарок для Шона. Разорвала бумагу, отвинтила крышку, заполнила до краев другой бокал и жадно осушила его. Выглянула в окно. Море уже поглотило остатки бледного голубого воздуха, пеленой нависавшего над ним. Уже крепче стоя на ногах, она глядела, как прибрежная вода всасывает в себя последней свет. По телу разлилось тепло.
Пройдя в спальню, она легла на кровать. Утром, если захочет, она может сесть в машину и потратить четыре часа на то, чтобы добраться до дома матери. Но она все еще надеялась, что ее навестит Ронан. А потом вдруг вспомнила, как радовалась ее мать, что ей, Коллетт, предстоит провести день с Шоном и мальчиками. Она даже перестроила свои планы, решив встретить Рождество со своей второй дочерью, зятем и внучками-подростками. Нет, Коллетт не станет сидеть с матерью и сестрой, выслушивая их наставления. Такого она не переживет. Уж лучше проспать до Дня святого Стефана[25].
Когда она проснулась, небо за окном превратилось в безжизненный черный холст. На улице захрустел под чьими-то ногами гравий. Кто-то остановился перед дверью, три раза постучал в дверь, затем в замок вставили ключ. Она оглядела себя, закутанную в полотенце. По комнате пробежал сквозняк, она ощутила всей кожей колючий холод. Дверь захлопнулась, и он возник в дверях спальни. На голову его был накинут капюшон, и он казался выше и еще шире в плечах, занимая собой весь дверной проем. Сопя, он наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, со стуком уронив на каменный пол сначала один, потом второй. Она хотела пошевелиться, но свинцовая тяжесть придавила ее.
Утром в понедельник, второй понедельник января, Джеймс не без чувства облегчения вернулся в свой офис. Хотя на улице было холодно и влажно, воздух в комнате оказался затхлым, и Джеймс распахнул оба больших окна, выходящих на гавань. Офис его находился на первом этаже одного из старейших городских зданий, и запах старости въелся в стены, в гипсовые потолочные бордюры и камин, нагнетавший в комнату воздух при малейшем дуновении ветра. При этом комната была красивой и просторной, а недавно отциклеванные деревянные полы придавали этому месту немного уюта. Джеймс положил на стол свежие газеты и повесил новую синюю куртку – рождественский подарок Иззи – на спинку стула. Он подошел к дверям, чтобы забрать валяющуюся на полу почту. Спина подводила, поэтому пришлось опуститься на одно колено. Он сгреб конверты, и тут дверь открылась, едва не ударив по нему.
– Господи боже мой, Джеймс, простите ради бога, – сказала Кэсси, просунув голову в дверь. – Вы живы?
– Привет, Кэсси, – сказал он, с трудом поднявшись на ноги и бросив почту на стол. Вот уж по кому можно было проверять часы, так это по его секретарше, которая каждый день опаздывала ровно на пять минут. Он указывал ей на это несколько раз, но не хотелось возвращаться к больной теме в первый послепраздничный день. – Как поживаете?
– Просто отлично, Джеймс – сказала она. – Вот, меня побаловали на Рождество. – Она продемонстрировала новую сумочку.
