Бухта Донегол полностью

На прощание мне хотелось бы поделиться с тобой некоторыми соображениями. Ты сказала, что я сбежал от трудностей, но ведь это ты попросила меня уехать, когда я проявил слабоволие. И еще ты сказала, что я из тех, при ком обязательно должна быть женщина и что на твоем месте мог оказаться кто угодно. Ты якобы просто выполняла отведенную тебе роль. Я долго думал над этими словами. Пытался понять, что же я такого сделал, что ты не поверила, что ты – самый важный и любимый человек в моей жизни. Да, я был бесполезен, неряшлив, не умел обращаться с деньгами, но я работаю над собой и знаю, что ты самая моя большая любовь. И если бы можно было вернуться назад и поступить по-другому, чтобы изменить ход событий, я бы обязательно сделал это. Только, увы, я начинаю думать, что на моем месте мог оказаться кто угодно, что ты просто искала пути к отступлению. Я был для тебя как плот, на котором можно доплыть до суши, а потом бросить его на берегу.

Впрочем, это неважно. Удели мне пять минут своего времени, и я, клянусь, больше не стану тревожить тебя.

Всегда любящий тебя Джон.

Долорес сложила письмо и взглянула на рваные контуры коттеджа, на эти руины на фоне холодного серого неба. Надо же, этот Джон полагал, будто Коллетт нашла для себя тихое, безопасное место. Она даже представила его горечь от осознания, что Коллетт хотела избавиться от него. Она прекрасно знала, как эта горечь способна отравить жизнь, внушить ощущение собственной никчемности и вымотать. Она знала, каково это – не быть желанной.

Но у Коллетт был муж, был человек, пишущий ей любовные письма, был любовник. Долорес помнила тот день, когда этот Джон принес письмо для Коллетт, и как ее собственный муж сорвался с места и побежал взглянуть на него. Он не собирался выпускать Коллетт из виду. А через неделю пошел к морю, чтобы поговорить с ней, и, вернувшись, сказал: «Она уберется отсюда до воскресенья». Ее так и подмывало спросить что-то вроде: «Любовная ссора?» Но когда она взглянула на него, то почувствовала, как он зол – от него буквально исходил этот злобный жар.

Она не мучилась. В ней все звенели эти слова. Напилась и заснула. Вдохнула дым, и все. Больше ничего не почувствовала. Она просила Господа, чтобы он избавил ее от Коллетт, но теперь знала, что никогда не сможет от нее избавиться. Что всякий раз, закрывая глаза, будет видеть, как тело Коллетт выносят из дымящихся руин.

Засунув письмо обратно в конверт, она положила его в карман кардигана.

Иззи протащила пылесос по гостиной и выдернула шнур, как вдруг тишину дома нарушил звонок в дверь. От неожиданности она дернулась и задела боковой столик. Фигурка девушки опрокинулась и упала возле очага.

«Черт», – сказала она и уставилась на обломки статуэтки под названием «Не дотянуться». Гибкая как ива девушка, отставив назад левую ножку в изящном изгибе, правой рукой тянулась к небу. Теперь же ее розовая юбочка и белая блузка раскололись на куски, невредимой осталась лишь круглая, блестящая как мрамор головка.

Она выглянула в окно, увидела чужую машину, припаркованную там, где обычно ставил свой автомобиль Джеймс, и подумала, что он будет сердиться по этому поводу. Она взглянула на часы. Они приехали почти на полчаса раньше – из-за этого Джеймс рассердится еще больше. «Черт, вот же черт», – повторила она, подходя ближе к окну. На пороге стояли Пэт Фаррелли в полицейской форме и еще какой-то мужчина в клетчатом блейзере и с черной кудрявой головой.

Накануне она позвонила в участок и попросила к телефону сержанта Фаррелли. Она знала Пэта много лет, по вторникам играла с ним в бридж и была в приятельских отношениях с его женой Марджори.