Сев в кровати, она свесила ноги и нашарила тапочки. Меж занавесок виднелся фрагмент обугленной каменной стены коттеджа, и Долорес отвела взгляд. Поднявшись, она застелила кровать. В изножье валялись джинсы Донала: утром он надел деловой костюм и отправился на ее машине к адвокату в Слайго[37], потому что там было меньше шансов натолкнуться на знакомых. Он считал, что будет правильней ехать именно в семейной машине, а не в фургончике. Он вообще в последнее время стал само благочестие. В воскресенье потащил ее на мессу, хотя она еле стояла на ногах. Он был со всеми приветлив, пожимал всем руки и нервно посмеивался. Он был как никогда вежлив с ее родителями.
И только дома он был подавленным и испуганным, злым и молчаливым. Рявкал на нее и детей, а потом вдруг становился мягким, жалким и нуждался в ее поддержке. Прошло две недели со дня пожара, и больше их никто ни о чем не спрашивал. В Слайго Донал отправился на всякий случай, чтобы уточнить у адвоката ряд моментов. И хотя жизнь уже никогда не будет прежней, оставалась надежда, что они все-таки смогут вернуться к привычному порядку вещей.
Она сложила джинсы Донала, предварительно вывернув карманы – она всегда проверяла его одежду на наличие женских волос или запаха духов. Иногда она наталкивалась на мелкие доказательства, но никогда не обнаруживала ничего основательного вроде женских трусиков или ресторанного чека. Впрочем, как она полагала, Донал был не из тех, кто пригласил бы любовницу на романтический ужин. После пожара она стала заниматься более тщательными обысками. Зашла в гараж и перебрала все его инструменты, и потом долго оттирала руки от машинного масла. В отсутствие Донала она шарила по дому, заглядывая в каждый уголок, но обнаружила лишь упаковку купленных в Англии презервативов, которыми с нею он никогда не пользовался. Она и сама не знала, какие ей нужны доказательства. Что-то такое, во что можно ткнуть его носом или придержать до нужного момента.
Она остановилась у комнаты Эрика, прислушалась к его влажному дыханию и проследовала в гостиную, довольная наведенным порядком. В промежутках между приступообразным сном она делала то, что делала сейчас постоянно, – готовила гнездо к рождению следующего ребенка. Она понимала, что перебарщивает, вытирая пыль за мебелью по несколько раз. Донал просил ее не суетиться, потому что это действует ему на нервы. Ногти его были обгрызены до мяса. При этом он строил из себя крутого, все время ходил руки в боки, глядя на окружающий мир как хозяин. Но на самом деле он просто себя так подстегивал. Потому что она знала его как никто другой, и, еще когда они были подростками и только познакомились, первое, на что она обратила внимание, – его красивые, сильные руки с обгрызенными ногтями. Он мог вести мяч и изящно забить его в ворота, но руки его дрожали, поэтому их и нужно было постоянно чем-то занимать.
Она любила смотреть, как он играет в херлинг, как на него поглядывают девчонки, но он уже принадлежал ей. Первый раз они занялись сексом после того, как его команда выиграла финальные игры в графстве. До этого она никогда не испытывала желания, не знала, что можно потом весь день ходить разгоряченной, с приятной тяжестью в животе, испытывая при этом легкость и уверенность в себе. Именно тогда у нее сформировалось представление о том, что же это такое – испытывать полноту жизни. Долорес выросла с пониманием, что невозможно получить все, чего хочешь, но прекрасно помнила, как молилась о том, чтобы Донал Маллен принадлежал только ей. И это в итоге случилось. Позднее она спрашивала себя: не было ли все это наказанием за то, что она в своем слепом желании ни разу не задумалась об истинной его природе? Она даже не придала значения тому, что свадьбе поспособствовали ее родители. Она просто попросила Донала у Бога, и он дал ей его. Она была уверена, что со временем он ее полюбит, в наивности своей полагая, будто дети способны скрепить семью. Жаль, что больше она не была такой наивной.
Она выглянула в окно и вспомнила, что ее машины нет на месте, остался лишь фургончик Донала. Каждый день после того, как случился пожар, она все время хотела посадить детей в машину и уехать к родителям. Мать, отец и сестры тряслись над нею и не доверяли Доналу, и она знала, что родители примут ее и защитят, стоит лишь только попросить об этом. Но разве это жизнь – оказаться под крылом родителей с тремя детьми, а потом уже и с четырьмя? Но как можно оставаться с человеком, который жесток с тобой и скрытен, жизнь с которым превратилась в сплошную ложь? Иногда она подумывала о том, чтобы сходить на исповедь и рассказать о том, что натворила. Найдет ли она в себе мужества сделать хотя бы такую малость?
