– Нет, это были затеи моей покойной матушки. Ее старший братец и отец, то бишь мои дядя и дед, ввязались при покойной государыне в какое-то темное дело, были судимы, ей пришлось скрываться, жить у дальней родни, отчего – не знаю, она не говорила. Потом все как-то уладилось. Но в душе у нее поселился страх – ей все чудилось, что наше благополучие вот-вот оборвется. И она готовила меня к тяжким испытаниям. У нас было правило – коли я промочу ноги, не переменять чулки – сами на ногах и высохнут. Летом, чуть вставало солнце, будили меня и водили купать на реку…
– Это жестоко, – сказал Новиков. – Как можно этак с детками?
– А ничего страшного я в таком обхождении не вижу. Пришедши домой, давали мне завтрак, состоявший из горячего молока и черного хлеба, чаю мы не знали. Пища моя была: щи, каша, иногда кусок солонины, а летом зелень и молочное. Чем плохо? В пост, правда, особливо в Великий, даже рыбы не было. А поутру горячее сусло или сбитень. Очень бодрит! Многие пеняли моей матери, что она так грубо меня воспитывает, она всегда отвечала: «Я не знаю, в каком она положении окажется: бедном или выйдет замуж за такого, с которым вынуждена будет по дорогам ездить, – все вытерпит: и холод, и грязь, и простуды не будет знать. А ежели будет богата, то легко привыкнет к хорошему». Но на самом деле она боялась не дорог… Она не хотела, чтоб я чего-нибудь боялась… – сказав это, Александра покосилась на Михайлова.
– Удивительная мать, – искренне восхитился Новиков.
– Теперь видите, что беспокоиться обо мне не стоит? Возьмите кафтан! – Она переложила михайловскую собственность на колени к Новикову.
Михайлов так ловко расположил фонарь, чтобы лицо Александры оставалось в тени. Это даже было смешно – до какой степени он не хотел ее видеть. Но, надо полагать, все же взглянул украдкой – когда она удерживала кафтан, на свету оказались ее руки в обвисших мокрых манжетах дорогой батистовой рубахи.
– Послушай, Новиков, – сказал он – разом сердито и неуверенно. – Нужно понять, какое отношение имеет эта дама к Нерецкому и Майкову. Необходимо!
– Отчего ты вообразил, будто она имеет отношение к Майкову?
– Помнишь мои подозрения? И пропажу перстня?
Новиков сообразил, в чем дело, и уставился на Александрину правую руку.
– Точно – он! Тот самый! Сударыня, не дадите ли перстенек разглядеть?
Александра сняла перстень, чудом не соскочивший с пальца в воде, и положила на огромную ладонь Новикова. Тот передал безделушку Михайлову, который примерил на безымянный палец левой руки, и перстень занял свое место так ловко, словно для этого пальца и был откован.
– Хотел бы я понять смысл этой интриги, – пробормотал Михайлов. – Если перстень у меня стянул Майков, то как он попал к ней?..
– Сударыня, мало кто из дам может похвастаться, что носит колечко из российского булата, – сказал Новиков. – Как оно к вам угодило? Вы купили его? Подарено? А коли нашли – то где?
– Этим кольцом обручился со мной некий молодой человек, – честно ответила Александра.
– Краденым перстнем? – не выдержал Михайлов.
– Краденым?! – возмутилась она. И тут же подумала – а и впрямь, Павлушка мог где-то стянуть сию безделицу…
– Да. Он пропал с моей руки как раз накануне войны. Его нагло украли. А был мне подарен человеком, который сам его изготовил, – не глядя на Александру, сказал Михайлов. – Тот человек может его опознать.
– Этот перстень из булата, он на всю Россию один такой, – добавил Новиков. – Я его рисовал. Коли угодно, покажу рисунок. Сударыня, кто вам его дал?
– Либо Майков, либо Нерецкий, – уверенно заявил Михайлов.
– Ни тот, ни другой!
– А все же? – не унимался Новиков. – Дело-то необычное. Да и не обручаются такими перстеньками.
– Перстень попал ко мне самым невинным способом. А коли не верите, то и разговаривать не о чем, – сердито сказала Александра. – Какое вам дело до того, кто и как со мной обручился?
– Перестань, Новиков. Мы это и сами выясним. А сию даму нужно пересадить на другую лодку – вон, кстати, и фонарь горит, какой-то лодочник припозднился. Полагаю, когда изловим Майкова, он и про перстень много чего скажет.
– Господин Новиков, тут все время поминается некий Майков. Он не во флоте ли служит? – спросила Александра.
– Во флоте, сударыня, на «Памяти Евстафия».
И тут Александра вспомнила молодого офицера, которого привел Нерецкий, и его рассуждения о высоких идеях. Тогда они были приятели. Так что же их вдруг рассорило? Да и рассорило ли? Ведь Нерецкий позволил себя пленить и не звал на помощь.
– Вы с ним знакомы? – полюбопытствовал Новиков.
– Светское знакомство, ни к чему не обязывающее, сударь. И уж не с ним я обручилась, даю вам слово!
А Михайлов меж тем окликнул лодочника, в переговоры вступил и дядя Ефрем, две минуты спустя лодки соприкоснулись бортами, и Новиков с медвежьей галантностью помог Александре перейти в другое суденышко.
Тут раздался крик.
– Дядька Ефрем! – кричал из сумрака парнишка. – Скажи господам – того молодчика в епанче, за которым посылали, на месте нет, на Адмиралтейской, куда-то убрался!
– Черт! – буркнул Михайлов. – Этого еще недоставало!
