— Уж теперь-то я точно не девственник…
Когда-то, давным-давно, эту круглую ажурную скатерть вязала школьница Варя, понукаемая бабушкиными и прабабушкиными шпыняньями: как это так, взрослая девица — и не думает о приданом, об уюте и красоте своего будущего дома? И никакое не мещанство, а эстетика, тепло души, ласка для сердца… Но юной Вареньке скучно было просиживать вечера напролёт над моточком ниток, и, связав (впрочем, весьма успешно) центральный мотив-цветок, она получила свою дозу похвал и… успокоилась, тихонько припрятав полуфабрикат подалее.
Вновь на белый свет ажурное диво было извлечено после сватовства Илюши. Варенькина мама, просматривая выделяемые для дочурки запасы приданого, выудила из недр старинного комода забытую недоделку; полюбовалась — и сунула дочке: надо бы, мол, довести до ума, хотя бы в память о бабушках. Мало-ли, что сейчас вязание немодно! Дура-мода всегда кругами бродит, пройдёт лет двадцать — и вернётся во времена наших прабабушек… Двадцать лет тогда Варе казались неимоверным сроком — столько не живут! — но вот, поди ж ты, загорелось ей — и вывязанная середина обросла с одного боку несколькими цветами поменьше. Но чем ближе к свадьбе, тем меньше оставалось у невесты времени, и рукоделье опять забылось, перекочевало в пакет, затем на антресоли, где к тому времени скопились залежи «Анны» и «Бурды».
Несколько лет спустя, уже во вдовстве, но ещё до появления в её жизни Светланки, после ухода родителей в мир иной и недосягаемый, Варвара переселилась в их опустевшую квартиру. Ну, и как водится, затеяла ремонт — не сколько по необходимости, сколько от тоски. Само собой, перетряхнула как следует шкафы, кладовки, книжные полки — всё, что можно. Повздыхала, поплакала над брошенной когда-то работой, осторожно отбелила появившуюся желтизну — да и довязала скатёрку за долгую зиму. Надо же было чем-то занять одинокие мрачные вечера. Добила, что говорится, довела до ума; накрахмалила, просушила на обруче, расправила все лепесточки, все узелки пике, полюбовалась… и убрала с глаз долой. Как тогда думала — навсегда. Словно вложив в белоснежные лепестки и вязь ту часть жизни, за которой навсегда закрыла дверь и не хотела оглядываться — слишком уж больно.
А недавно вот примчалась домой…
Крис-таки поколдовал немного над её портальным кольцом — правда, не над прабабкиным, а Илларийским, и настроил его на Варину квартиру. Попрактиковался, называется. На большее у него пока не хватало времени, но до кольца Теотиканы он ещё грозился добраться, ибо долго и упорно не верил рассказам о подземном царстве и всё рвался глянуть на эту невидаль собственными глазами. Но случайно ляпнул об этом своём нескромном желании при докторе Алексе — и был нещадно им обруган, разве что за ухо не оттаскан. Доктор Розенблюм категорически запретил будущей маме зряшные переходы через порталы. Дескать, для эмбрионов детёнышей-магов это нежелательно, особенно в первый триместр, когда идёт окончательное формирование матриц. Что-то там может сбиться, или не развиться в полную меру… Пространственный переход допустим лишь в крайнем случае. И потому — лично со своей хитрой аппаратурой сопровождал Варвару во время её единственного похода домой, который она очень уж слёзно у него выпросила — ведь, в сущности, что в первый, что во второй раз в жизни умудрилась отбыть в Илларию в чём есть, как говорится; но это же невозможно — каждый раз заказывать и нашивать самое необходимое! Да и… много чего хотелось с собой прихватить из родного дома. Книги для Кристофера, например, оказавшегося большим поклонником земного чтива. Свои рабочие, кулинарные, домоводческие записи. Ноутбук, который, хоть и в приватном режиме, без сети, но и в Илларии работал нормально от местного техномагического питания. Электронную книжку, которую пришлось потом прятать от Пашки… Разумеется, кое-что из одежды, и удобную, «натоптанную» по ноге обувь. Много чего.
А заодно — совершенно случайно она обнаружила эту скатерть. И представила вдруг, как та красиво ляжет на круглый столик в полусумрачном Мишленовском уголке, как по-домашнему обоснуются на ней гжелевские сахарница и чайник, чашки и креманки в сине-белой росписи, засверкают посеребренные ложечки, в подстаканниках гордо блеснут гранями классические стаканы с крепчайшим чаем с лимоном… И прихватила с собой.
Ох, ручки загребущие, ох, как нужны нам порой таблетки от жадности… А что? В конце концов, если в Горынычевы пещеры соваться пока нельзя — Алекс строго-настрого ограничил её одним переходом в месяц — так хоть отсюда забрать всё, самое дорогое сердцу!
Тем же вечером она с тайным душевным трепетом смотрела, как Мишлен подрагивающими от понятного лишь ему одному волнения расправляет кружевные цветы, любуется, потом благоговейно водружает невиданную ранее в этих краях посуду, дополнив мороженицей и вазой для фруктов… и поняла: вот этого-то здесь и не хватало для полного счастья. Для настоящей идиллии.
