Звёздной полночью, сжигая у забора филейные части рояля – крыло и стенки, – Тузин открыл мне причину своего вандализма. Не думаю, что ему хотелось делиться ею с кем-нибудь, но, видно, тяжесть была велика – требовался отток.
– Вообразите, Костя, – говорил он, потирая ладонью жаркий, в поту и копоти лоб, – сегодня на рассвете – шорох! Спускаюсь в гостиную и вижу – моя благоверная при нарядах, откуда-то, стало быть, явилась. Похлопала ресницами и давай врать. А хитрости-то нет! Понимаете, врёт и краснеет! Я, говорит, Илье таблетку от головы носила. Прислал, говорил, эсэмэску – мол, какой-то ужасный приступ мигрени, дай мне что-нибудь от нестерпимой адской боли.
На этих словах Тузин привстал и поворочал кочергой куски полированного корпуса. Хрупнуло и затрещало со свистом, как если бы у него в рояле была спрятана горсть пистонов.
– Так вот, приступ… Откуда, скажите, у молодого парня, плотника, возьмётся мигрень? Да ещё адская? Он ведь даже не пьёт! – И Тузин посмотрел на меня с вопросом. – И вот у него-то прошло, зато у меня теперь нестерпимая, адская – даже не боль – ненависть! Объясните мне, Костя, что это было? Что у них за сговор?
– И вы из-за этого погубили рояль?
Тузин поднял воротник, как от ветра, и замер. Я молчал, боясь предположить, что может последовать за этой вычурной паузой. Вдруг Николай Андреич сложился пополам, ладонями накрыл голову и произвёл сценическое рыдание. Оно было умышленно ненатурально, но обожгло меня своей прямотой. «О-го-го! Эх-эх-эх-эх!..» – клокотал Тузин, что означало буквально: я – плачу, потому что раздавлен вероломством и одиночеством.Тревожный и злой я вернулся домой и пошёл искать Илью. Он заснул в котельной – прямо на полу, волосами смешавшись со стружкой. Рядом валялись два потрёпанных тома. В них на плотных листах простой чёрной линией были начерчены контуры иконописных изображений, принятых в православной традиции. В последнее время Илья сильно увлёкся этим учебником. Я сложил разбросанные книги, посомневался мгновение, а затем нагнулся и крепко тряхнул его за плечо.
– Головка-то как, получше?
Илья вздрогнул и, щурясь, сел. С его спутанных русых волос повалились опилки.
– Голова-то, говорю, как, прошла?
– Что? – изумился он и тут же кивнул. – Ну да!
– А болела?
Илья стремительно оглядел котельную и, поняв, что бежать некуда, перевёл на меня страдающий взгляд.
– Может, объяснишь, что там стряслось? Это Ирина тебе велела, если кто спросит, про голову врать? Так? Петька приезжал или что?
Илья смотрел жалобно, но было видно – он будет молчать, как партизан.
– Эх ты, святой Валентин! – сказал я и пошёл на крыльцо курить.
Ночь была светла. Слева крупной планетой сверкал прожектор стройки. Справа, у ельника, розовым заревом прощался с миром рояль. И, куда ни глянь, отовсюду в глаза било моё бессилие. Вот я вроде бы переменил жизнь, а не продвинулся ни на шаг. Всё то же – курю, пью, ленюсь, страдаю. Никому не могу помочь. Даже Тузину, чья семейная история знакома мне до слёз.
