– Ну давай уже, заруливай, паркуйся! – сказал я не без досады.
Ободрившись приглашением, Мотя вкатилась в кабинет и скромно притормозила возле стола. Я видел: ей хотелось спросить, что это за драматический диалог я вёл и, главное, с кем, но она сдержалась.
– Я по делу! – напустив на лицо серьёзность, сказала Мотя. – Видел, что с человеком творится?
Я уставился на неё, не соображая. Двадцать второе сентября – как день начала войны – перешиб мою способность к восприятию речи.
Сняв ролики и забравшись с ногами в кресло, Мотька положила на колени рюкзак и извлекла из него полированную полочку, показавшуюся мне знакомой.
– Это пюпитр от рояля! – сказала она. – Николай Андреич пришёл сегодня в театр с пюпитром! Вот, говорит, это всё, что от меня осталось.
– А!.. – кивнул я. – Ну ясно.
– Ясно, что человек пропадает! И всюду – грязная безучастность! Равнодушие – это самая грязная грязь! – с неожиданным пафосом заключила Мотя и ткнула пюпитр обратно в рюкзак.
– Ну а на фестивале почему не вышло? – спросил я, через силу отрывая мысли от «даты».
– Потому, – хмуро сказала Мотя. – Отработали убойно. Зал лежал! Этот учитель его, Антон Семёнович, прямо расчувствовался, сказал, мол, есть предмет для разговора. Я думала, всё, конец скитаниям, сейчас старикан возьмёт нас под крыло. А на него, прикинь, гипертония навалилась! И всё – он уже не появлялся. Жанка обратной дорогой всё Николая Андреича по плечу хлопала. Мол, где ваши контракты, Станиславский?
– Ну а если понастойчивей? – сказал я. – Ну, там, самому о себе напомнить?
– Ты чего! Он не сможет! – возразила Мотя с благоговением, как будто в этой-то щепетильности и заключалось главное сокровище Тузина. – Да и потом, теперь он уже сдался, – прибавила она хмуро. – Он просто сдох! И вот в связи с этим у меня появилась мысль, как нам его выручать, – сказала она и подняла на меня решительный взгляд. – Хотела спросить: ты как, помогать будешь?
Мне сделалось вдруг весело и наплевать – как с горя напившемуся. Я подумал: раз Майе ничего от меня не нужно, разумеется, я буду помогать Моте! Буду помогать Николаю Андреичу и всем, кто готов взять с меня хоть шерсти клок! А чем, скажите, мне ещё заняться?
– Ну валяй, рассказывай! – сказал я. – После двадцать второго сентября я совершенно свободен.
– Это поздно, – возразила Мотя, приняв мою шутку всерьёз. – Нам бы вот прямо сейчас!
Слазив под стол за роликами, Мотя обулась, и мы вышли через чёрный ход во дворик. На локте у неё, пониже закатанного рукава, темнела шикарная корка запёкшейся крови – как в детстве. Я спросил, где она грохнулась. Но Мотька только мотнула головой и, усевшись на ящик, приступила к изложению плана спасения Тузина.
– С Рамазановной бороться бессмысленно, – сказала она. – За неё – пролетариат. Она наших халтурой снабжает. У нас теперь в театре типа аниматорское агентство. Свадьбы, днюхи – всё путём, и все довольны. Какое ещё искусство, когда жрать нечего! Так что нет, народ революцию не поддержит. Нам нужен новый независимый театр! Свободный от цензуры потребителя!
Я ожидал от Моти всякого и тем не менее был обескуражен.
– Ребята, вы меня переоцениваете. Что я вам, «Макдоналдс»? Мы – маленькая пекарня, нам бы выжить. Билеты на самолёт ещё ладно. Но театр я не потяну.
– Потянешь! – уверенно возразила Мотя. – Финансовых затрат – ноль. Можем мы у тебя в зале установить подмостки, такие же, как девятого мая? Небольшое возвышение, пять-шесть квадратов – больше и не нужно. В углу, напротив столиков! Будем с Юркой давать куски из наших спектаклей. Просто чтобы дух боевой поднять, понимаешь? Я хочу, чтобы Николай Андреич знал: мы с ним крутые! Мы можем высказаться даже на минимальном пространстве! А там обязательно что-нибудь придумаем. Главное – не закиснуть в пору невзгод. Что скажешь?
– А шум? – спросил я. – Это ж всё-таки булочная. Народ за столиками, касса пищит.
– Не боись! – возразила Мотя. – На то мы и артисты, чтобы завоёвывать зал. Замрут – не пикнут! Ты только назови время, когда народ идёт хороший. И попиарить, конечно, надо это дело подручными средствами.
Мотины наивные планы развеселили меня. Пустыня и смерть, лёгшая вокруг после Майиного звонка, как будто ослабила хватку. Ну а что, в конце концов, не наивно – строить дом в расчёте, что кто-то там соизволит приехать?
– Ну ладно. Я тогда домой, мне ещё текст зубрить! – улыбнулась Мотя, почуяв моё одобрение.
Я сказал, что провожу её.
Пыльно и солнечно было на улице. Пахло приветом из сентября – разбитым где-то арбузом. На земляной дорожке Мотина скорость снизилась. Скребя по высохшей глине, она подкатила к калитке и, взявшись за колышек, остановилась:
– Представляешь, наша хозяйка раньше сдавала каким-то азиатам. Так Юрка спать не мог. Как приехали сюда – ему кинжалы стали сниться, черти. Свалил к подруге.
За кустами красного шиповника старые брёвна спеклись в маленький дом. Мне вспомнилась съёмная квартира, где навещал меня «демон времени».
Мотя внимательно посмотрела мне в лицо и спросила:
– Хочешь воды?
Мы вошли во дворик, заросший крапивой и одичавшими цветами. На крыльце она переобулась из роликов в шлепанцы и вынесла мне большую коричневую кружку с щербинкой. Вода была кипячёная, успевшая за день пропахнуть старым бревенчатым домом. Я вспомнил, как после разрыва с моими почти не чувствовал запахов – ничего, кроме бензина. Теперь пахло всё. Не знаю, как сказать. Эта пыльная улочка и чашка воды пахли острым несчастьем жизни, её невечно стью.
Глотнув воды, я сказал Моте, что буду ждать её с подробностями нашего нового проекта. Прощаясь, мы расцеловались по-студенчески, и я был рад, что между нами мелькнуло что-то беззаботное, любовно-лёгкое. Жаль только обманывать Мотю – я ведь знал, что после развода рассыплюсь в пыль.
Возвращаясь в булочную, я думал: нырну в пекарню. Хлеб столько раз выручал меня. Простые действия наводили порядок в уме, аромат утешал сердце. Но, похоже, нынешний враг был не по силам хлебу. Чувство, что вместе с семьёй утрачиваю право на жизнь, всё более укреплялось во мне, и уже начал копошиться в солнечном сплетении страх. Можно было подумать, мне и правда осталось жить до двадцать второго.
