Как грустно, и всё же как хочется жить,
А в воздухе пахнет весной!
И вновь мы готовы за счастье платить
Какою угодно ценой! —
продекламировал он. – А? Нравится? Не моё, другого автора. А с весами я вышел к забору, вы правы, конечно, потому что на миру красна смерть! На этих словах он снял с табуретки свою доисторическую железяку и, цепляя полами шинели нестриженую осеннюю траву, побрёл к дому. С чашек валились вещи и мелочь, но он то ли не видел, то ли не хотел замечать. Я поднял куклу и горн, отнёс на крыльцо и пошёл к себе.
На следующий день я встал, как полагается, по будильнику, собрался, открыл ворота и увидел Илью, возвращавшегося со стороны часовни. Он шёл сквозь пласты тумана – блёкнул, как будто его стирали ластиком, и проявлялся вновь.
Уже несколько дней, с тех пор как случилось одно из устроенных Петей чудес и северная стена часовни стала пригодной для росписи, Илья бегал по утрам полюбоваться на свой подарок. К делу он пока что не приступил, а только прицеливался, примерял свои таинственные видения на гладь стены. Его работа у меня близилась к концу, и можно было бы переместиться на новый объект, но Илья не искал объекта, продолжая расточать по окрестностям своё бесплатное время.
Выбравшись из мокрой травы на дорогу, он подошёл и с озабоченным выражением лица протянул мне рисунок. Я глянул: Николай Андреич в шинели, слегка присыпанной снежком, стоит на тонкой ниточке, на крохотном канатике над угольной преисподней. В руке его – чемодан советского покроя, над головой – белое небо и в нём ворон.
– Это что? – спросил я, как-то похолодев.
– Так ты как мне вчера сказал, что Николай уезжает, прямо он у меня не выходит из головы! – объяснил Илья. – Как думаешь, может, чем помочь?
Я молча вернул ему рисунок.
«Чем ты поможешь? – думалось мне по дороге в булочную. – Твоей наивностью, Илья, Тузин набивает спектакли, а в жизни ему нужно признание! Чем я помогу, когда не умею связать двух участливых слов? Что, опять деньгами?»
Добравшись, я принёс себе чай и засел в кабинете проглядеть накладные, но внимание распадалось. Перебивчивый пульс моих друзей толкался в висках, мешаясь с моим собственным сердцебиением. И сам собою складывался в уме список всех, кто должен пострадать или выиграть от решения Тузина. Мотя, Ирина с Мишей, Петя, даже и мы с Колей, поскольку в случае отъезда Николая Андреича нам грозит остаться в деревне одним, – все мы были на кону. Я старался втолковать себе: жизнь – большая волна. Ты не оседлаешь её, если зациклишься на подсчёте битых ракушек. Но внутри не верил этому ни на каплю.
