Илья был поставлен разжигать у забора костёр, и скоро пионерские галстуки затрепетали над землёй, сдуваемые вбок сильным ветром. Коля принёс сухого хворосту и две табуретки. Самодельные широкие их поверхности, сдвинутые вместе, сошли за походный стол. Мотя побежала в бытовку за стаканчиками, а я отправился звать Тузиных.
Мне открыл Миша с розовыми от компьютера глазами. «Тише ты!» – притопнул он на старого пса, кашлем протестующего против моего вторжения.
– Заходите, я здесь! – донёсся из кухни голос Ирины.
Я вошёл. Ирина сидела за столом, усыпанным ворохом лоскутов.
– Костя, вы слышали? Мы не едем ни в какую Москву. Николай Андреич решил, – произнесла она и подняла на меня заплаканные глаза. – Я всё молилась, чтобы Бог разрешил, как нужно… – Она умолкла и, зачерпнув цветных лоскутов, поднесла к носу. По одному, как лепестки какого-нибудь пиона, они осыпались.
– Жизнь меня держит за косу, – успокоившись, проговорила она.
Я позвал их с Мишей присоединиться к нашему огоньку. Ирина испытующе взглянула – нет ли среди «нас» Пети? И поняв, что нет, качнула золотой головой:
– Спасибо, Костя, мы уж дома… Куда я пойду зарёванная!
