За несколько минут, что я был у Ирины, стемнело, и наш костёр расплясался вовсю. Ветер с силой трепал его гриву. Я пошёл на огонь, словно это готовый к отплытию корабль ждал меня. Мотя махала с палубы, призывая поторопиться. Из Отраднова, которое могло бы в блеске прожекторов сойти за портовый городишко, неслась танцевальная музыка.
Я знал, что чествование отсутствующего Николая Андреича было придумано Мотей для того, чтобы меня встряхнуть. Но, наверно, я был проклят, «испорчен» – мне никак не удавалось зацепиться за радость.
Я подвинул чурбачок и сел рядом с Мотькой. Илья с Другого берега костра посмотрел на нас внимательно и нежно, как будто мы были луговые цветы. Достал было карандаш и бросил. Уткнул локти в колени и, подперев голову, ушёл в кленовое цветение огня.
Мотя чувствовала, конечно, провал своего плана и в наивной надежде на вино следила, чтобы я пил побольше. Кроме того, она уморительно рассказывала случаи из гастрольной жизни и прочую чепуху, призванную меня развлечь. Мы с Ильёй и Колей смеялись до слёз, потому что это действительно было смешно, но даже смех не разгонял холода.
А затем нашего полку прибыло. Раздуваемая ветром тень – Ирина в шали поверх пальтишка – ощупью пробиралась к огню.
– А я к вам! – сказала она и, робко улыбаясь, зашла в круг света. – Миша отпустил: говорит, сходи, мам, а то что ты всё дома сидишь! Представляете, какой мальчик!
Мотька глянула было набычившись на мучительницу Николая Андреича, но вдруг простила.
– Приобщайтесь! – сказала она и, отломив кусок от изрядно пощипанного каравая, протянула Ирине – как трубку мира.
Закусывая этим хлебом, Ирина выпила чашку вина, и виноградная волна умиления подхватила её.
– Ах, какие вы, ребята, хорошие, вольные! У вас настоящая жизнь, каждый день что-то новое может свалиться, удивительный поворот! – улыбаясь проговорила она. – А у меня всё одно и то же, да ещё молюсь: мол, Господи, и не надо ничего, лишь бы все были живы-здоровы. И я так рада, что на вас смотрю. Что хоть вы живёте!
Дальше слушать про «жизнь» мне было невмоготу. Объявив, что иду в машину за сигаретами, я спрятался во мрак, подсвеченный пажковской стройкой, и из холода его, как с другой планеты, посмотрел на земной бивак. Коля мелко ломал хворост и подбрасывал в огонёк. Барышни, слегка захмелев, прислонились друг к дружке плечами и вели доверительную беседу.
– Так я же и говорю – они с Костей прямо похожи, ростом, складом! – вполголоса растолковывала Моте Ирина. – Только у него глаза карие. И вместе с тем такие прозрачные, светлые! Как будто сквозь чай солнце горит!
– Любовались уже, – отвечала Мотя. – У самих не хуже! – и вытаращила на Ирину глаза.
– Да, верно! – улыбнулась Ирина, всматриваясь. – Верно, верно! Что-то есть общее. Вот повезло же вам! Как бы нам с вами поменяться?
– Я бы поменялась, – кивнула Мотя. – Мне Весну играть – как раз твои бы пошли! А, кстати, Петька мне проспорил свою тачку – на то, что Николай Андреич нас кинет!
– Это как же проспорил? – изумилась Ирина.
Мотя в лицах принялась объяснять ей как.
А я всё стоял на краю, посматривая в заляпанную строительными огнями долину. Ветреная осенняя ночь окончательно отрывала меня от моих сородичей с их благословенной «жизнью».
Под холмом у автобусной остановки скользнул огонёк фар, и через минуту на подъёме возник согбенный силуэт путника. В гору Старой Весны медленно и упорно брёл Николай Андреич Тузин.
В нескольких метрах от нашего бивака Тузин остановился и враждебно, прямо-таки с байронической обособленностью обвёл взглядом присутствующих. Он был чёрен и худ. В отблесках костра темнота стекала с него, как нефть.
Мотька метнулась к костру и, наполнив бокал, подбежала к Тузину с вином, как с цветком.
– Николай Андреич, ты чего такой дикий? Мы в твою честь тут пьём! Держи! За тебя! За то, что ты нас не кинул!
– Тронут, – не замечая бокала, холодно отозвался он.
Тогда Коля отложил гитару и, плеснув из спрятанной под лавкой бутылки, поднёс ему свой стаканчик. Тузин посмотрел пристально в лунный яд и молча выпил.
Мы тоже молчали. Нездешняя, заглушившая ветер тишина растеклась по холму. Её нарушил логичный вопрос Ирины:
– Николай, а машина где?
– Разбил, – отозвался он.
– Разбил? – ахнула Ирина, вскакивая с чурбачка. – Как разбил? Да что ты говоришь! Сильно?
Тузин презрительно посмотрел на жену и, отдав Коле стакан, произнёс:
– Если интересно, господа, могу вам похвастаться. Жанна поручила мне в срочном порядке мюзикл и детскую сказку. Так что, Ирина Ильинична, работёнки будет – завались. Раньше одиннадцати в вашу юдоль печали меня и не ждите!
Ирина задиристо упёрла руки в бока.
– Юдоль печали? Ну а в театре-то у вас, конечно, рай! Рамазановна тебя за шкирку мотает – то-то смеху! Ты, Николай, не ври хотя бы сам себе!
Тузин побледнел. Впервые я видел, чтобы человек при скудном свете костра белел так заметно.
– Да, представьте, Костя! – произнёс он. – Я ведь, оказывается, дурно поступил, не приняв предложение! Ирина Ильинична у нас метила в Москву, в светские львицы! А я не оправдал надежд!
– Опять врёшь! Тебе плевать на мои надежды! – твёрдо сказала Ирина. – Ты испугался, что и оттуда тебя погонят пинком, – вот весь твой мотив!
– А ты шинель мне зашей! – с хрипом выкрикнул Тузин и бешеным лётом устремился прочь с холма – туда, откуда пришёл. Столетнее его пальто с оторванным карманом порхало над дорогой.
Ирина, приложив ладонь к лицу, замерла. Постояла минуту и, вполне с собой совладав, сказала:
– Костя, сходите за ним, пожалуйста!
