Установленный мною срок пролетел быстро. В канун дня рождения я вернулся в деревню таким же, каким уезжал неделю назад. Поставил машину и, не заметив нигде Ильи, двинулся в сторону Тузиных. Пажковская стройка притихла – там шла отделка и уже месяц работал Серго, простившийся со мной полюбовно.
У тузинского забора я позвал хозяев. Они не откликнулись. С берёзы подуло кладбищенским листопадом. Я попробовал разогнать тоску весёлым воспоминанием: вот под этим самым забором в августе валялся, наклюкавшись французского вина, влюблённый Петя. Всюду жизнь – чего я боюсь?
Тут, на спасение мне, с дальнего конца участка пришла Ирина в резиновых сапожках и с граблями. Её сопровождала свита: серая Васька и страдающий шумной одышкой пёс.
– Здрасьте, Ирин! Как вы тут? Какие новости?
– Никаких, – проговорила она и кинула на меня быстрый, с укором, взгляд – как если бы это я был виноват в том, что её жизнь не переменилась. – Вы явились наконец. Вот и новость! – и, преодолев дурное расположение духа, улыбнулась.
– И что, больше ничего?
– Абсолютно! – подтвердила она, прислоняя грабли к штакетнику, и вдруг спохватилась: – А, нет, постойте! У Коли лавочка сгорела!
Мы прошлись по вязкой дороге к забору моего соседа. Лавки и правда не было. Среди палой листвы зиял дырой в небытие мокрый иссиня-чёрный пепел. Цвет его и горьковатый дух потянул меня в свою воронку – я склонился и зачерпнул черноту в горсть.
– Мы решили, это какой-нибудь пьяный дурак со стройки ночью курил и спалил, – сказала Ирина.
Я вышел на дорогу, держа на отлёте стылую, в мокром пепле ладонь. Не спеша мы дошли до края деревни, где начинался глинистый спуск. Прямо перед нами купол аквапарка, как огромный рубин, блестел заходящим солнцем.
– Видели, какую Илюше в часовне стеночку приготовили? Скоро можно приступать! – сказала Ирина, желая меня отвлечь. – Сходите поглядите. Я прямо ахнула, так мне хорошо показалось! Удивительно, такая развалина – а один кусочек как новенький. Всё по правилам – внутри выложили стеночку, какую-то там арматуру на соломе, шпатлёвку, всё! Илюша чуть не плакал – не понимаю, говорит, как так может быть? И это ещё не всё! Ему со стройки на неделю Серго отписали в помощь. И Петя приезжал со своим начальником, я их издали видела. Дня три назад… – Тут Ирина задумалась, считая в уме, и со смешной серьёзностью подтвердила: – Да, три! Костя, а можно к вам маленькую просьбу? – шепнула она и доверительно коснулась моей руки.
– Валяйте, – кивнул я.
– Петя-то ведь на меня обиделся! – проговорила она, горестно сдвинув брови. – Из-за того, что я не принимаю решения. А разве я виновата? Разве я могу сама, одна, решить за Мишу, за Николая? Вы, пожалуйста, скажите ему, чтобы он меня понимал! Скажете?
Я не знал, куда мне провалиться. Господи, избавь меня от женских исповедей! От подозрений, жалоб, гаданий и особенно – просьб!
– Ирин, не подряжайте меня на такие дела. Мне бы что-нибудь прямолинейное. Дрова наколоть… это я могу.
– Спасибо, не нужно, – вспыхнула Ирина и, трепещущей рукой подхватив Ваську, помчалась прочь. Сделав десяток шагов, она оглянулась. В её взгляде читалось общеженское презрение к мужчинам, не оправдавшим надежд: «Все вы трусы, все вы эгоисты!» – или что-нибудь вроде.
