По вязкой глине, которой в последнее время начал бояться, я вошёл на участок и уставился на никчёмную, безвыходно пустую громаду терема. Всеми брусинами она налегла мне на сердце. Ну что, всё стоим?
Свет над новым крыльцом резал душу. Я поднял с земли брусок и швырнул в лампочку. С тихим звоном она рассыпалась. Если бы так запросто можно было уничтожить всю постройку, я бы сделал это сей же час.
На звон из дома выбежал Илья с чумазой, но вполне просветлённой физиономией. Штормовка его вся была залита побелкой.
– Вернулся? – воскликнул он, не обратив никакого внимания на осколки, и полетел мне навстречу. – А я вот только из часовни. Вижу – машина твоя, а тебя нет!
Я сказал, что был у Ирины.
– Хочешь, лавочку вынесу, посидим? – предложил он. – Я тут лавочку сколотил. Только её надо вкопать, – и, не дожидаясь ответа, помчался в дом.
Через минуту Илья и правда приволок лавку. Гладкую и весёлую, с закруглёнными концами, напоминающую чем-то лодку или ладью. За калиткой прислонил к забору и слегка вдавил в землю.
– Завтра вкопаем. Только я вообще-то её для Коли. У Коли-то лавка сгорела! Да ты садись! – И он ещё раз ладонью надавил на доску. – Я к моим заезжал на денёк. Тебе от Оли и от мамы, от всех привет. Чтобы всё у тебя было хорошо. За маму всё переживаю – никак мы не решим, что делать… – беспорядочно докладывал Илья.
– Ну а почему тянете? Ведь в мае уже собирались!
– Костя, там операция нужна. Говорят, во время неё сердце останавливают… Ты подумай, страшно ведь это! – И он с отчаянием посмотрел мне в глаза.
Я качнул головой и отвернулся.
– А в котельной я там закончил, – помолчав, проговорил он. – Кладовку осталось обшить – и всё. Не хочешь посмотреть?
– Не хочу, – сказал я честно.
Он растерянно умолк.
– Лучше скажи, как там в часовне у тебя? – переменил я тему.
– В часовне? – Илья поглядел на меня с грустью. – А что в часовне? Стену подготовили, известь, краски. Серго прислали в помощь. Даже не знаю, как благодарить, кого? Петю? Пажкова? Правда весной, говорят, на слом, – он вздохнул тихонько и вдруг спросил: – Костя, а ты Лёню помнишь? Мне Серго сказал, его под суд отдают! Он с начальством стройки поругался – какие-то нарушения там откопал. Ну и сразу оказалось, что он налоги по газете не заплатил и ещё там что-то. На него уже целый список. Понимаешь – не на них на всех, а на Лёню!
Несколько секунд я молчал, а потом меня прорвало.
– Потому что не надо быть идиотом! Камикадзе хренов! Соображать надо, с кем связываешься!
– А давай, может, съездим, вот хоть к Петиному Михал Глебычу, поговорим? Ведь дал же он мне в часовне поработать! Может, прислушается? – рассудил Илья.
– В какой часовне он дал тебе поработать? – сказал я злобно. – В развалинах под снос? Да он измывается и над Петькой, и над тобой! Он ржёт над вами как над особо забавными недоумками! Чтобы потом бульдозером твою фресочку!
Илья взглянул на меня укоризненно и ничего не ответил. Он словно выжидал, когда под пеной моего гнева обнаружится толковая мысль.
Я утих понемногу. Илья, ну что с тобой делать?! Я ведь не генерал ФСБ, чтобы отмазывать всяких Лёнь!
– А может, Пете позвоним? – робко сказал Илья. – Он же близко к Пажкову.
– На! – сказал я, резким жестом протянув телефон Илье. – Звони!
Он смутился.
Мне не хотелось нагружать Петю просьбами о спасении местечковых правдоискателей. Но и не сказать, раз уж так складывалось, было нехорошо.
Я ещё раз покосился на Илью и, вздохнув тяжелёхонько, вызвал Петин номер.
Он был в офисе – я понял это по тону, каким он ответил, и, не вдаваясь в сантименты, сразу перешёл к делу.
– Петь, будь другом, узнай у Пажкова, на кой чёрт ему дался Лёня! – сказал я. Должно быть, мой будничный голос – такой, будто Пете было раз плюнуть выполнить мою просьбу, польстил ему.
Прояснив после некоторых уточнений суть вопроса, Петя обещал навести справки и собрался уже закруглить беседу – у него были дела. Как вдруг спохватился:
– Стой! Поздравлять-то тебя завтра где? Если будешь у родителей – я заеду. А в деревню – даже не знаю, выберусь ли. Разве только ночью!
– Не поздравляй вообще, – сказал я. – Не хочу ничего праздновать.
– Ну и сиди! – обиделся Петя. – Давай. Созвонимся.
– Погоди, Петь, ещё секунда, – сказал я, вспомнив об Иринином поручении. – Тебе велено передать, чтобы ты понимал. То есть чтобы проявил понимание. Ясно?
Он помолчал и совсем иным, тихим и свежим голосом проговорил:
– Да. Я постараюсь.
Пока мы разговаривали, клюквенная мармеладина солнца истаяла на глазах и, растёкшись сладчайшей прослойкой, впиталась в тучи. Теперь я знал, что завтра на день рождения мне подарят ветер. Может быть, даже и ураган.
– Костя, ты прости, но я вот хотел уточнить: что праздновать? – тем временем взялся пытать меня Илья. – У тебя день рождения? Да?
Я велел ему отстать, но он не слушал.
– Что ж ты раньше не сказал? Я бы тебе что-нибудь придумал в подарок, а теперь не знаю, как успею!
Он вскочил, сделал несколько хаотичных шагов и, сев на корточки перед лавкой, с прищуром на меня посмотрел. Думаю, ему хотелось угадать, в чём я нуждаюсь и какому подарку обрадуюсь. Как-то холодно мне стало и сразу жарко – как будто только один Илья и мог раздобыть для меня фляжку с «мёртвой водой».
– Илюша, подари мне дух истины, – сказал я. – У тебя ведь есть!
– А тебе зачем? – с самой искренней заботой спросил Илья. – У тебя какой-то конкретный вопрос?
Я задержал дыхание, приминая всполох отчаяния. Нет, он всё же юродивый! – и сказал:
– Да, вполне конкретный. Где мне взять мёртвую воду, чтобы залить к чертям то, что уже никому не нужно.
Илья встал и с мягкой укоризной поглядел на меня:
– Это кого ж залить? Лизку твою?
Его слова нарушили хрупкое равновесие, я почувствовал страх. Он ударил чисто физически – в грудь и живот. Я достал сигареты и поскорее закурил. Не знаю, чего именно я боялся: повторения аллергии? Провала в безумие? Но всем телом и душой понимал нешуточность угрозы.
Собравшись с духом, я пожелал Илье спокойной ночи и велел идти. Задумчиво, ускоряясь на ходу, он двинулся к дому. Ему ещё предстояло сочинить мне подарок. А я курил и курил, разгоняя дымком подступавшую бездну. Как будто это и не бездна была, не смерть в безверии, а дачные комары.
Скоро ветер начал пошвыривать в лицо горсти дождя, забил по глине, брызгая на джинсы. И чёртов закат, отыгравший в миллиардный раз, и сознание, что однажды вместе с пеплом всех сигарет стану Колиной пашней, и жёлтый, пахнущий грибами и слёживающийся в коричневу листопад – всё засасывало меня.
Прихватив под мышкой, как гитару, невкопанную лавку, я отнёс её для пущей сохранности к дому, а сам пошёл в бытовку и провёл остаток вечера со стаканом коньяку. В его компании я окончательно разобрался насчёт причин своих мук. Моё горестное прощание с прошлым затянулось, и за это время в душе отмерли какие-то зоны, отвечающие за радость. Поэтому и не могу поправиться. Мотя права: меня губит неотболевшее старое. Мёртвой воды мне! Дайте, дайте мёртвой воды!
