Разговаривая так, они оба в эту минуту думали о Дмитрии и мучились догадками – где он и что с ним.
О своем телефонном разговоре со Сталиным Денис не обмолвился ни словом. Коротко сообщил Ольге о нем в письме, что послал на другой день.
Одновременно с письмом Дениса, Ольга получила длинное письмо от Аркадия Ивановича из Средней Азии. К письму была приложена фотография: Хрусталев стоял с киноаппаратом среди крутых, скалистых гор. Письмо было необычайно теплое, полное любви, но какое-то странное, в нем было что-то новое и необъяснимое. «Я бесконечно рад, – писал Аркадий Иванович, – что вы счастливы. Такова, по-моему, и есть истинная, настоящая любовь, когда умеешь радоваться счастью любимого человека, даже если этот любимый человек – с другим».
А еще через несколько дней Ольга Николаевна получила краткое известие (писал какой-то друг Хрусталева), что Аркадий Иванович во время съемки сорвался со скалы и разбился насмерть.
…Через неделю после обыска появился в Отважном Дмитрий. Ночью, в пургу, он пробрался в куток Гриши Банного и «залег» там, как он сам выразился. К его удивлению и радости, он нашел куток в «боевой готовности». Вскоре после обыска Гриша Банный все приготовил к тому, чтобы забредший туда путник ни в чем не нуждался. Каким-то непостижимым чутьем Гриша догадался, что Дмитрий снова будет искать надежного убежища и появится в Отважном.
Предусмотрел Гриша все с удивительной тщательностью. Зная, что печку в кутке дровами топить нельзя из-за дыма, он съездил в город и привез каменного угля, бог весть где им раздобытого.
Дмитрий ввалился в куток ночью, добравшись до Отважного из последних сил – он был ранен в левую ногу.
Лежа на грязной койке и прислушиваясь к монотонному, нудному завыванию метели, Дмитрий остро и гнетуще почувствовал волчье одиночество и понял, что он обречен.
– Волк… загнанный волк… – шептал он обветренными, потрескавшимися губами.
Огня не зажигал. Сквозь открытую дверцу чугунной печки падал красноватый свет от углей, освещая прогнившие доски пола и край койки, на которой лежал Дмитрий, – верхняя часть туловища находилась в тени, и видны были лишь глаза Дмитрия, лихорадочно блестевшие в темноте.
Где-то высоко, высоко, над крышей, словно костями, стучали обледенелыми ветвями мерзлые деревья – и этот их громкий стук слышен был сквозь шум метели. Изредка ветер швырял в стекло охапку сухого, звенящего снега.
Дмитрий лежал и перебирал в памяти последние события. Жена убитого им оперативника, видимо, донесла на него – его опять выследили, и на этот раз ловко: чуть было не схватили в поезде в шестидесяти километрах от Костромы, на перегоне Ярославль – Нерехта. Пришлось на ходу прыгать с поезда. По нему стреляли и ранили в ногу. Была ночь, и это Дмитрия спасло. Однако, прыгая с поезда, он потерял браунинг, и это больше всего его огорчало.
С некоторых пор Дмитрий вменил себе в привычку всегда носить с собой «индивидуальный пакет» военного образца. Пакет этот очень ему пригодился при ранении. В лесу он сделал перевязку. Правдами и неправдами кое-как добрался до Отважного. Отважное оставалось единственным и последним убежищем. Он знал, что кольцо агентов, идущих по его следам, замыкается вокруг него все туже и туже. И он, уже не думая о себе, просил судьбу только об одном – дать ему возможность залечить рану и поскорее покинуть Отважное, с тем, чтобы, когда его настигнут и раздавят, он был подальше от сестры и Дениса, чтобы ни тени, ни пятнышка не упало на них…
Когда первая усталость прошла, Дмитрий присел на койке и стал перевязывать ногу, морщась от боли. Красные отблески от печки падали на его бледное, осунувшееся лицо. Колечки сальных, давно немытых волос беспомощно свалились на лоб. «Нет… – думал Дмитрий, – все проиграно, и ничего сделать нельзя. Все очень ловко и здорово устроено в этой проклятой стране, и все наши мечты о свободе так и останутся мечтами. Все пустое. Все – иллюзии…»
– А меня, наверно, скоро шлепнут, как дурака… – вслух сказал он, обматывая ногу свежим бинтом. – Поставят к стенке и – шлепнут. Скверно.
«Лишь бы только не тронули Ольгу и Дениса, – подумал он уже про себя… – Родственничек-то у прославленного писателя, надо сказать, никудышный, препаршивенький… И по-своему Ольга права, что турнула меня из дому. Ах, Ольга, Ольга, сестра ты моя, милая…
