Как бы я хотел, чтобы ты так и прожила свою жизнь в твоем иллюзорном, но таком полном счастье, которому, право, позавидуешь…» И, тяжело вздохнув, Дмитрий снова повалился на койку. Угли прогорали, и каморка погружалась в темноту, встать и подкинуть углей Дмитрию было лень. Он повернулся на бок и по-детски подложил руку под щеку. И вспомнил детство. Вот точно так же он лежит на диване в столовой и слушает беседу взрослых. Ему очень хочется спать, но не хочется и уходить. Мать – высокая и красивая – подходит к нему, наклоняется; ароматная, мягкая рука гладит его голову, и Дмитрий почти физически ощущает ее нежный поцелуй на щеке. «Мама… Мамочка…» Тонкой детской ручкой он обхватывает ее за шею и притягивает к себе. «Пора спать, сыночек. Давай я отнесу тебя в кроватку…» Вот другое: он идет вместе с Ольгой на каток, за Москва-реку. Маленькая Оля, позвякивая в руке коньками-«снегурочками», до того хороша, что прохожие оборачиваются, – так ему, по крайней мере, кажется. Щечки ее разгорелись, губки от мороза – как кровь, жемчугом сверкают зубы. Она что-то рассказывает и заливается задорным, счастливым смехом. Но что это? У катка толпа народу, Дмитрий тревожно озирается по сторонам. Они с Ольгой подходят к толпе, и все перед ними разом расступаются, и Дмитрий с ужасом видит, что в центре толпы прямо на снегу стоит на коленях Баламут и, страшно закинув голову, с иссиня-бледным лицом и с выбитым глазом, из которого на щеку течет что-то темное и склизкое, просит: «Ножом добей меня, Дмитрий!.. Ножом…» Ольга тянет куда-то Дмитрия, плача: «Бежим скорее, Митя, бежим». Его тоже охватывает ужас, и они бегут назад, к Крымскому мосту… Но вот Крымский мост куда-то исчез – они бегут пустым, снежным полем, и Ольга уже не маленькая Оля, а – Ольга Николаевна, жена Бушуева, такая, какой он видел ее в последний раз… Она вдруг бросается к нему в ноги и чужим, не своим голосом кричит: «Уйди от нас, Дмитрий… Уйди навсегда…» И вот он в поезде… Агенты идут с двух концов – с головы и с хвоста поезда – зажимая, стискивая Дмитрия где-то посредине состава. Он чувствует это и выходит на площадку… Висит на подножке вагона, не решаясь разжать руки и выпустить холодные стальные поручни. Морозный ветер бешено бьет его по лицу. Внизу мчится заснеженное полотно. Кругом непроглядный мрак. За спиной его хлопает вагонная дверь. Дмитрий разжимает руки и прыгает в мрак, в ветер, в ужас… Выстрелов он не слышит, но, вскочив, измятый и растерзанный, чувствует боль в ноге и, прихрамывая, весь в синяках и ссадинах, залепленный снегом, бежит в лес… Но в ту минуту, как только входит в лес, он снова видит стоящего на коленях Баламута, с выбитым глазом, облитого призрачным лунным светом. «Ножом добей, Дмитрий!.. Ножом!..»
Дмитрий застонал и проснулся.
– Что это?.. Бред… Бред…
Он снова повалился на койку, лицом вниз, и закусил белыми и сильными зубами подушку.
– Боже… как тяжело… – вырвалось у него.
Снаружи послышался скрип снега – кто-то осторожно подошел к двери. Дмитрий насторожился, но не встал. Кто-то дернул дверь и, заметив, что она заперта изнутри – осторожно и равномерно стукнул три раза, а через две-три секунды – еще раз.
«Гриша», – обрадованно подумал Дмитрий, узнав условленный стук.
И, с трудом встав с койки, откинул дверной крючок.
Запорошенный снегом, вошел на журавлиных ногах своих Гриша Банный. Сняв шапку-кубанку, с красным крестом поверху, Гриша стал у порога, молча и бессмысленно глядя не на Дмитрия, а на пол.
Дмитрий же бесконечно обрадовался Грише – единственному человеку в мире, кто еще остался возле него.
– Гриша!.. Друг милый!.. Вот хорошо, что ты пришел…
Гриша Банный плотнее занавесил окно, зажег семилинейную керосиновую лампу, подбросил углей в печку и сообщил, что угли дают гораздо больше тепла, чем дрова.
Дмитрий быстро и охотно согласился с ним – убогонькие сентенции Гриши звучали для него теперь музыкой, и он готов был слушать Гришины изречения хоть до утра. Он привстал и потянулся за кисетом с махоркой, что позабыл на столе.
Только тут Гриша заметил, что с Дмитрием что-то неладно.
– Вы хромаете? – спросил он, подавая Дмитрию кисет.
– Да, Гриша… Ранен… Подстрелили меня, брат, как куропатку.
– Это плохо, – заметил Гриша, округляя белесые глаза.
– Очень, брат, плохо… Ну, вот что: расскажи – Ольга Николаевна с мужем в Москве?
– Нет-с, Денис Ананьич здесь… А Ольга Николаевна действительно – в Москве-с…
– Денис здесь? – обрадовался было Дмитрий, привставая на койке, но тут же скис: «А что он мне?» – горько подумал он. – Гриша, ты, смотри, конечно, Денису ни гу-гу…
– Ни гу-гу? – переспросил Гриша, присаживаясь на корточки перед печкой.
– Конечно.
– Вы – поели? Я вам тут все оставил на всякий случай…
– Да, поел… Скажи мне, пожалуйста: с каких это пор ты стал ждать меня?.. Ведь ты ждал меня, Гриша?
– Ждал-с… И знал непременно, что вы придете, ибо симптомы-с плачевные вдруг появились, как красная сыпь при цинге…
Дмитрий насторожился.
– Какие, Гриша?
