– Понятно. – То, что он служит не Роббу, она поняла как нельзя лучше. Как и то, что она его пленница. «Надо было остаться с Пирожком. Тогда мы взяли бы лодку и поплыли в Риверран». Назвалась Голубенком – вот и держалась бы этого имени. Голубенка в плен брать никто бы не стал, и Нэн тоже, и Ласку, и сироту Арри. «Я была волком, а теперь снова превратилась в глупую маленькую леди».
– Добром назад поедете, – спросил Харвин, – или мне вас связать и перекинуть через свою лошадь?
– Добром, – угрюмо пробурчала она. «Пока что».
Рыдая, Сэм сделал еще один шаг. «Все, последний шаг, этот точно последний. Больше не могу, не могу». Однако ноги двигались вопреки ему – одна, потом другая. Они сделали еще шаг и еще, и он подумал: «Это не мои ноги, а кого-то другого, это кто-то другой идет, а не я».
Глядя вниз, он видел, как эти бесформенные неуклюжие штуки, спотыкаясь, идут через снег. Насколько он помнил, сапоги раньше были черные, но налипший снег превратил их в корявые белые комки, похожие на косые лапы изо льда.
Этот снегопад все не прекратится. Сугробы намело уже по колено, и снежная корка одела икры, словно белые поножи. Он еле тащится, и тяжелая котомка делает его похожим на горбуна. Он так устал, так устал. «Я больше не могу. Матерь, смилуйся надо мной, я не могу».
На каждом четвертом или пятом шагу он подтягивал вверх свой пояс. Меч он потерял на Кулаке, но при нем еще оставались два ножа – кинжал из драконова стекла, подаренный ему Джоном, и стальной, которым он резал мясо. Они тянули пояс вниз, и если Сэм забывал его подтягивать, пояс соскальзывал с круглого живота и спутывал лодыжки, как бы туго Сэм его ни застегивал. Однажды он попробовал пристроить пояс выше живота, и в итоге затянул его где-то в районе подмышек. Гренн обхохотался от такого зрелища, а Скорбный Эдд сказал:
– Я знал одного малого, который носил меч на цепи вокруг шеи. Однажды он споткнулся, и рукоять вошла ему в нос.
Сэм тоже все время спотыкался. Под снегом попадались камни, корни и ямы. Черный Бернарр три дня назад ступил в такую вот впадину и сломал себе лодыжку. Три дня или четыре? Сэм уже не помнил, когда. Лорд-командующий после этого посадил Бернарра на лошадь.
Рыдая, Сэм сделал еще один шаг. Ему казалось, что он скорее падает, чем идет, падает, но не ударяется о землю, а продолжает падать, все вперед и вперед. «Это слишком больно. Надо остановиться. Я замерз и устал. Мне надо поспать, просто немного поспать у огня и съесть хоть что-нибудь не мерзлое».
Но если он остановится, он умрет. Сэм это знал. Они все это знали, те немногие, кто еще остался. С Кулака ушли человек пятьдесят, может, чуть больше, но одни отстали и заблудились в метели, другие, раненые, истекли кровью… и Сэм иногда слышал доносящиеся сзади крики, а однажды оттуда раздался жуткий вопль. Услышав его, Сэм пробежал двадцать или тридцать ярдов со всей доступной ему быстротой, расшвыривая снег закоченевшими ногами. Он и до сих пор бы бежал, будь у него ноги покрепче. «Они нас преследуют, они продолжают идти за нами и забирают нас одного за другим».
Рыдая, Сэм сделал еще один шаг. Он так давно закоченел, что забыл, как себя чувствуешь, когда тебе тепло. На нем три пары чулок, две смены белья под толстой шерстяной рубахой, а поверх теплая стеганая душегрейка, защищающая от холодной кольчуги. Поверх кольчуги надет камзол, а поверх камзола тройной плащ, туго застегнутый под его подбородками на костяную пуговицу. Капюшон надвинут на лоб, на руках меховые варежки поверх тонких перчаток из кожи и шерсти, лицо обмотано шарфом, уши прикрывает овчинная шапка. Но холод сидит в нем, несмотря ни на что. Особенно в ногах. Теперь Сэм их уже не чувствует, но еще вчера они болели так, что он едва мог стоять, не говоря уж о ходьбе. При каждом шаге он с трудом сдерживал крик. Это было вчера? Он не помнил. Он не спал с самого Кулака, с того времени, как протрубил рог. Разве что на ходу. Может ли человек спать на ходу? Он не знал – а если и знал, то забыл.
Рыдая, он сделал еще один шаг. Снег клубился вокруг. Иногда снег падает с белого неба, иногда с черного – вот и вся разница между днем и ночью. Сэм несет снег на плечах, как второй плащ, снег кучей громоздится на котомке, делая ее еще тяжелее. Поясницу ломит так, словно в нее воткнули нож и на каждом шагу крутят его туда-сюда. Плечи ноют под тяжестью кольчуги. Больше всего на свете Сэм хотел бы снять ее, но боится. Притом, чтобы сделать это, пришлось бы сначала снять плащ и камзол, и холод совсем его доконал бы.
«Эх, будь я посильнее…», – но что толку желать. Он слаб и толст, так толст, что и собственный-то вес еле тащит, что уж там говорить о кольчуге. Ему казалось, что она стерла ему плечи до крови, несмотря на стеганую ткань под ней. Сэму оставалось только плакать, и он плакал, а слезы замерзали у него на щеках.
