София немного поколебалась, профессор был человеком умным, его лекции интересными, и она не хотела оставить о себе дурного впечатления. «Можно, я попробую ответить на эстонском, но если не смогу вспомнить какое-либо слово, то призову на помощь русский?» — спросила она. Профессор прямо-таки засиял, казалось, только за этот акт «доброй воли» он был готов вписать Софии в зачетку пятерку. София начала говорить, тема была ей хорошо знакома благодаря одному практическому занятию, на котором ей пришлось устанавливать: убийство перед ней или самоубийство. Когда с трупов сняли простыни, София испугалась, она узнала девушку, с которой училась вместе еще в московской школе, — теперь, забеременев, та покончила с собой, а вместе с ней и ее друг, юноша ее возраста. Наверное, у них не было денег, чтобы пожениться, они осознали безвыходность своего положения, и это толкнуло их на такой страшный шаг, пыталась убедить себя София, хотя интуиция подсказывала ей, что вряд ли это единственная причина случившегося — уже в Москве эта девушка казалась ей немного странной. Тут, в Тарту, они не встречались, девушка, наверное, не училась в университете, студенток-оптанток София знала хорошо, они составляли ее главный круг общения. Большинство оптантов не принадлежало ни к какой корпорации, в немецкие их не принимали, поскольку немцами они не были, а в эстонские — поскольку плохо владели эстонским, вот они и держались отдельно и общались в основном с другими беженцами, с русскими, евреями и латышами. София даже придумала общий для них термин — «оптики», это должно было означать, что они видят мир немного иначе, чем местные.
Через четверть часа София, уже действительно с пятеркой в зачетке, шла в сторону дома. Прошлой весной, после экзамена по неорганической химии, которого все студенты ужасно боялись, поскольку преподаватель, немец, был известен своим дурным характером, говорили, что как-то он даже бросил чернильницу в студента, плохо знавшего предмет, отец так обрадовался ее хорошей оценке, что отправил Софию вместе с другими детьми покататься на машине фирмы — на ней он разъезжал по хуторам, продавая всякие сельскохозяйственные агрегаты, водитель отвез их в лес, они погуляли и набрали цветов для мамы. Но сегодня отец уехал по делам в Ригу, да и будь он здесь, повторить это он бы уже не мог, дела фирмы шли хуже, и отцу недавно пришлось отказаться от машины.
Свернув с Ратушной площади направо, София скоро дошла до дома. По настоянию матери отец купил дом в центре города, сам он предпочел бы окраину, он объяснял маме, что там мог бы приобрести дом получше и побольше, да еще и с садом, на что в центре ему денег не хватит, но садоводством мама совершенно не интересовалась, хотя и стала после оптации домоседкой, раньше, в Москве, она посылала отца при каждой возможности покупать театральные билеты, а тут за все эти годы они лишь однажды сходили в театр, когда в Тарту приехала на гастроли парижская труппа Московского художественного, да и тогда мама вернулась из театра злая, бросив: «Это не театр, а балаган! Как им не стыдно пользоваться именем Художественного!» Теперь, ко всему прочему, у мамы ухудшился слух, так что, если у нее даже и возникло бы желание сходить на какой-нибудь спектакль или концерт, это было бы для нее затруднительно. Софии было жалко маму, по ее мнению, жизнь той была чрезвычайно однообразной, каждое утро она ходила на рынок или в магазин, потом пару часов занималась хозяйством, варила обед, убирала, Софию или Викторию она звала в кухню только тогда, когда надо было чистить картошку, эту работу мама не любила, покончив же с делами, она забиралась на «трон», как они называли кресла с высокой спинкой, привезенные из России, поджимала под себя ноги и читала, пока не возвращался с работы отец и семья не садилась обедать, — и так изо дня в день.
