Дядя стал задавать вопросы, как кто живет, здоровы ли папа с мамой, что слышно о московских дедушке и бабушке и дяде Хуго и так далее. София рассказала, что знала: что дела у отца идут не слишком хорошо, у матери проблемы со слухом, а из Москвы давно не было писем, отношения между Советским Союзом и Эстонией складывались не лучшим образом. Кое о чем она все-таки умолчала, например, о том, что родители продают драгоценности. Зато она по собственной инициативе поведала про братьев-сестер — что Герман и Эрвин оба уже закончили университет и работают, Виктория же завершит учебу этой весной. На Германа дядя Альфред был как будто обижен, за пять лет тот только однажды приехал его навестить, и Софии пришлось вступиться за брата, объяснив, что Герман наряду с учебой все эти годы работал.
— А ты гражданка какой страны? — спросил вдруг Альфред.
— Естественно, Эстонии, я же там живу, — удивилась София.
— Эстония! Разве это государство, это временное образование, уродливый выкидыш Версальского мирного договора! — провозгласил дядя. — У нас в Мюнхене немало немцев, которые раньше жили в Эстонии. Ты слышала о Штакельбергах? А об Альфреде Розенберге?
София о них ничего не знала.
— О, это умные мужики, особенно Розенберг! Он главный советник самого Гитлера. Про Гитлера ты хотя бы слышала?
Про Гитлера София, естественно, слышала, она читала газеты, стараясь быть в курсе политических событий.
— Вот когда Гитлер придет к власти, Эстония станет частью Германии. Так что смотри, будет возможность, ходатайствуй уже сейчас о немецком гражданстве — ты же как-никак немка, что с того, что наполовину, немецкая кровь такая сильная, что подавит любую другую.
Это утверждение вроде бы должно было вызвать у Софии прилив энтузиазма, но вместо этого она почувствовала обиду — чем эстонское гражданство хуже немецкого? И зачем Эстонии становиться частью Германии?
Набравшись смелости, она так и спросила.
— Потому, — важно сказал Альфред, — что эстонцы — народ неполноценный, может, не настолько неполноценный, как славяне, но до германцев им далеко. Посмотри на своего отца. Разве он чего-нибудь добился бы, если б у него рядом не было твоей матери? Я его хорошо помню, трудолюбивый был паренек, но без божьей искры, так, ломовая лошадь. А вот твоя мать — тонкая, образованная женщина, может цитировать наизусть Гете и Шиллера.
Софии стало больно за отца, она считала, что так говорить о нем несправедливо.
— Отец был из бедной семьи и не имел возможности получить образование, — возразила она, — если бы он мог учиться, он, наверное, стал бы крупным ученым. Сам Ленин интересовался им, хотел, чтобы он остался в России, возглавил семенной фонд.
— Ну, это случилось уже потом, после того как он много лет был женат на твоей матери. Без Марты он дальше Ростова не добрался бы, это был предел его возможностей. Марта развивала его, водила в театр и на концерты, учила немецкому и исправляла ошибки на русском. Но то, что твоему отцу сделали подобное предложение, доказывает, в первую очередь, неполноценность славян. В Германии этого никогда не случилось бы, у нас у самих ученых-семеноводов предостаточно. И почему, как ты думаешь? Потому что немцы принадлежат к арийской расе, и эта раса выше всех остальных.
Это было очень интересное утверждение, и София спросила, откуда дядя это взял.
— У нас на курсе антропологии ничего такого не говорили, — добавила она.
Она сразу почувствовала, что дядя рассердился, выказывать это он, правда, не стал, но в его глазах блеснул злобный огонек.
— София, ты случайно не коммунистка? — спросил он нарочито покровительственным тоном.
Нет, коммунисткой София не была, но об успехах Советского Союза в индустриализации читала и не понимала, почему многие видят в этом государстве только плохое.
— Ты еще многого не понимаешь, молодая больно, — объяснил дядя благожелательно. — Смотри, почти все главари большевиков — евреи, а евреи только о том и мечтают, чтобы захватить власть над всем миром. Если это у них получится, тогда ты увидишь, что значит служить Ротшильдам.
После этой тирады дядя поднялся, он подозвал жену, и та повела Софию на второй этаж, в малюсенькую комнату, где ее ожидала уже приготовленная постель. Оставшись одна, София сидела некоторое время на краю кушетки и размышляла, в ней бушевал какой-то бессловесный протест, и она была в шаге от того, чтобы встать, одеться и покинуть этот дом, но уйти не попрощавшись было невежливо, ей же ничего плохого не сделали, наоборот, накормили и предоставили удобную постель, потому она разделась, легла и, несмотря на доносившийся снизу очередной марш, быстро заснула, настолько устала за этот долгий день.
