На вокзале ее поджидала коляска, поскольку автомобиль не смог одолеть заваленную снегом дорогу. В санатории ее встретили приветливо, отвели отдельную комнату, и она приступила к работе. Примерно через неделю пришло письмо от Виктории, сестра сообщала, что ей удалось через французский центр культуры получить стипендию и после выпускных экзаменов она поедет на год в Париж. Вот было бы здорово, если бы нам удалось там встретиться, Герману, Виктории и мне, подумала София. Они были молоды, и мир был открыт перед ними.
Глава третья. Шаг за шагом
Переступив порог квартиры Видлингов, Герман сразу почувствовал себя уютно — настолько она напоминала их замечательное обиталище в Москве, на Долгоруковской, высокие потолки и просторные помещения, фортепиано в гостиной и забитый книгами кабинет.
В этот кабинет отец Беттины его и пригласил, пока дочь вместе со служанкой занимались обедом. Ему предложили глоток портвейна, от которого он не отказался, и гаванскую сигару, которой он предпочел обычную сигарету. Потом начался «допрос».
— Вы родились в России?
— Да, мой отец жил в Ростове-на-Дону, там он познакомился с моей мамой, и они поженились. А потом перебрались в Москву.
— И когда вы уехали из России?
— После революции, то есть не сразу после, а в конце Гражданской войны, осенью двадцатого. Мы оптировались в Эстонскую республику и поселились в Тарту. Отец родом из тех краев.
— Тарту — это бывший Дорпат, не так ли?
— Да, раньше, во времена правления немцев, он назывался так.
Отец Беттины выдохнул большое облако дыма и поднял взгляд на потолок, словно увидел там нечто интересное.
— Вот видите, какой парадокс — ваша семья уехала из России в Эстонию, а у нас тут немало людей, сбежавших из Эстонии в Германию.
— Да, я знаю, — кивнул Герман. — Они недолюбливают эстонцев, считают, что те их ограбили.
Он всячески избегал отождествлять себя и с эстонцами, и с немцами, предпочитая говорить отвлеченно.
— А как по-вашему, эстонцы поступили правильно, конфисковав землю немецких собственников? — продолжил отец Беттины.
Герману не раз приходилось слышать подобный вопрос, который обычно сопровождался еще и укоризненным тоном, и у него уже возникла своего рода протестная реакция.
— Я думаю, их можно понять. Мой отец ведь не зря уехал из Эстонии в Россию, он говорит, что на родине у него не было никакой надежды чего-либо достичь в жизни, земля и власть, все было в руках немецких баронов.
Он подумал, что Видлинг обидится, но тот, наоборот, притих, как будто чувствуя и свою вину в том, что его соотечественники мешали отцу Германа чего-то достичь.
— Да, но видите, что теперь получается, — стал он объяснять, глядя на Германа сквозь свои сильные очки. — После развала империи нам удалось относительно спокойно перейти на парламентский способ правления. Конечно, вначале были трудности с экономикой, но Стреземанн был умным человеком, и ему удалось ситуацию стабилизировать. Мне кажется, что несмотря на все потрясения и унижения, такие, как этот суровый мирный договор, репарации, потеря территории и польский коридор, мы жили бы уже нормально, если бы не национал-социалисты. Вместо того чтобы признать существующий порядок, поддерживать гражданский мир и трудиться, они сеют смуту, они агрессивны и лелеят мечту о реванше в Европе. И знаете, кто в рядах самых активных их членов? Немцы из Прибалтики.
Он встал, подошел к полке, вытащил оттуда, не глядя, почти машинально, нетолстый том и протянул Герману.
— Читали?
Автора звали Альфред Розенберг, книга называлась «Миф XX века».
— Нет, — признался Герман смущенно. — Интересное произведение?
— Это? Нет.
И зачем мне тогда его читать, подумал Герман удивленно, но спросить не осмелился. Отец Беттины поставил книгу обратно на полку и снова сел.
— Розенберг — тоже балтийский немец, а еще он ваш коллега, архитектор, вернее, бывший архитектор, сейчас он занимается журналистикой, редактирует «Фелькишер Беобахтер». Слышали про такую газету?
— Слышал, но не читаю.
— И «Мою борьбу» не читали?
— «Мою борьбу» читал.
— И как вам она понравилась?
— По-моему, этот Гитлер психически нездоров.
Видлинг оживился.
— Вы правы, но смотрите, как народ восторгается его речами! Народ вычитывает в них свои самые тайные грезы. В конце концов, думает народ, появился кто-то, кто осмеливается вслух говорить о том, что у каждого в мыслях.
— Вы имеете в виду его ненависть к евреям?
— И это тоже.
— Неужели немцы так думают?
— Каждый немец в отдельности — нет, но все вместе — да.
Это звучало странно, но Герман не стал уточнять.
— Но есть же законы…
— Законы не рождаются в небесах, их создают и принимают люди, то есть тот самый народ. И если народ сочувствует национал-социалистам, он ведь не станет ограничивать их деятельность законами? И даже если национал-социалисты будут нарушать законы, народ всегда сможет посмотреть на это сквозь пальцы. Это ведь народ, образно говоря, держит в руке ключи от тюрьмы, не так ли?
— А армия?
— Разве армия — не часть народа?
