— Кудима, я вчера стихи выучила! Ты не смейся. Мы собирались вчера на прием в одно арабское посольство, — сказала Тоня и положила тонкую красивую руку на здоровенную ладонь Валентина, наверное, для того, чтобы его не так сильно мучила ревность. — Тебе будет смешно, но я вчера выучила стихи. Мне польские товарищи подсказали. Ты знаешь, Кудима. Я тебе рассказывала Я всегда лась. Я была сирота и все детство провела не любила все школьные предметы. любила в особенности. На уроках литературы чувствовала, какая я неумная, затюканная понимающая. Мне говорили, что любила читать. Я засыпала над книжками. кая бы интересная ни была книжка, но засыпала. Сразу. Автоматически. лезли книжки, Кудима! Я ничего в них не нить. Ни одного слова. Я все время бы мне наесться досыта, а не про образ лишнего человека. Я сама была лишним Везде и всегда лишним, Кудима! с отчаянием, и теперь уже он осторожно кую руку в свою огромную ладонь. Я у кого был свой дом, в доме наряды, хоть стые, и мебель, и все такое, и братья и никогда не было братьев и сестер. И всегда ла всем тем, кто мог досыта поесть. И рово одеваться. Я же видела, что такие таких людей не мало! А потом щицей. Снимала углы у чужих людей. нать страшно. Но я крепкая, Кудима! Я Я все выдержала. Я сама Именно сама. Это потом Николай Петрович взял меня на комсомольскую работу и заставил меня учиться по-настоящему. Он первый увидел, что я здорово способна к языкам. Я очень многому у него научилась, Кудима. Мне теперь уже никто не говорит, что я неумная и ничего не понимаю. Наоборот, я теперь очень многое понимаю, Кудима. Ты не молчи. Ты отвечай мне. Я знаю, что ты всегда недолюбливал и недолюбливаешь нашего Николая Петровича, но ведь это просто у него такая работа. А сам он замечательный, Кудима! Он просто замечательный! Ты даже не знаешь, сколько он для меня сделал!
— Догадываюсь, — оборвал Валентин Тоню. Получилось грубовато, и он испугался. — Бог с ним, с Николаем Петровичем. Оставь в покое своего Николая Петровича! Чего ты все о нем и о нем. Ты же хотела рассказать, почему поляки живут лучше, чем мы.
— Вот, вот! — обрадовалась Тоня. — Поляки, правда, живут лучше нас. Сам видишь. Но это только потому, что у них короткая память! — выпалила Тоня. — Это мне Николай Петрович объяснил. Я сама не знала. Он мне вчера объяснил. Это, оказывается, совсем просто, Кудима. Ты сейчас все поймешь. Вот слушай, — сжала она его руку. — Вот еще вчера была война, а сегодня они уже ничего не помнят, не хотят помнить, дружбу забыли, о том, кто их освободил, забыли, злятся на нас, на русских, на освободителей, пьют свое светлое балатонское вино и выращивают праздничные гвоздики! Я вчера даже стихи выучила наизусть, очень сильные стихи, мне польские товарищи подсказали, — непоследовательно объявила Тоня. — Вот слушай.
Тоня откинулась на спинку удобного плетеного стула, и бармен, как все бармены, протирая сухим полотенцем посуду, издали молчаливо залюбовался на прекрасную русскую пани, которая, ко всему прочее читала стихи своему знаменитому кавалеру. Стихи наверное про любовь, с завистью подумал бармен. Какие еще стихи может читать своему кавалеру такая красивая женщина?
— Били день, били третий, не добились, чего хотели… — заметно волнуясь, читала Тоня. — Били круглые сутки, били вторую неделю… Говори, кричали, нам и так известно отлично имя твое, и фамилия, и подпольная кличка!.. Головой его колотили по столешнице по дубовой… Хоть фразу скажи нам, падаль, хоть единое слово!.. Но лишь когда пистолет показали, он перестал молчать. Он сказал: уберите скатерть, я буду сейчас блевать… До смерти били снова… Не выбили больше ни слова… И за колючую проволоку бросили полуживого… Но ушел он из-за колючей от конвоя и пистолета… Так что такое память, если уйдет и эта?
С замирающим холодком в голосе, с непонятным Валентину волнением и восторгом Тоня повторила:
— Так что же такое память, если уйдет и эта?
— Подожди. Я чего-то не понимаю, — удивился Валентин. — Эти стихи тебе польские товарищи подсказали.
— Ну конечно.
— Но ведь это польские стихи? Да? Ведь эти стихи написал, наверное, польский поэт?
— Конечно.
— Ну вот, — рассмеялся Валентин, действительно не «понимая Тоню. — Значит, поляки ничего не забыли. Если они до сих пор пишут и читают такие стихи, значит, они ничего не забыли. Разве не так?
Тоня растерянно покивала.
— Но Николай Петрович…
— Да плюнь ты на своего Николая Петровича! — рассердился Валентин. — Научит он тебя! К черту твоего Николая Петровича!
Тоня замолчала.
— Это Николай Петрович подсовывает тебе такие объяснения?
— Почему подсовывает? — обиделась Тоня.
— Да потому, что самой надо думать.
— Кудима!
