После погромов, учиненных Ярополком, с четырех деревень осталося людей чуть больше сотни, кои не без убеждений Харитона – тиуна из Локтей – решили поселиться вместе на острове, где сейчас Барсучий Лог стоит. Вырыли землянки, лапотником и кураем их накрыли, торфу на обогрев успели насушить, даже духа-берегиню во березе приручили. Стало нам казаться, что все, прошли наши несчастья… А потом пришла зима. Лютая, как зверь.
Виктор замолчал, опустился на колени. Подкова в его грубых ладонях казалась серебряной бабочкой, присевшей на морщинистый и старый пень.
– В первый же месяц холодов мы подъели все съестное. Все, что смогли утаить от грабителей Ярополка, что удалось собрать, изловить и подстрелить в округе. Затем настала очередь кошек и собак, потом варили кору деревьев, мох, конскую упряжь, сапоги…
Виктор говорил медленно, роняя слова безучастно, будто рассказывая не о перенесенных бедах, а о будничных делах. Несмотря на его бесстрастный вид, Всеволод все равно заметил, с каким трудом и болью слова находят дорогу из уст кузнеца. Как дрожит его голос. А Виктор меж тем продолжал:
– Когда снег лег по колено, народ начал умирать. В основном старики да дети малые. Сызначала мы их на жальнике хоронили, могилы рыли как положено, в землице. Но потом, когда сил уже не осталось мерзлую яловину ковырять, стали приносить сюда. На Белой оток, как раньше Скорбницу называли. Приносили и зарывали в снег. Неглубоко. Где-то здесь и Ждан – первенец мой – лежит. Все еще лежит, как я надеюсь. Когда он на свет уродился, я эту подкову выковал ему на счастье… на долгую жизнь…
Кузнец бережно положил подкову и, сведя ладони вместе, присыпал ее пригоршнею земли. В глазах его стояли слезы.
– К Велесову дню [96] от тех, кто в Заречье сбег, осталось меньше трети. Да и те больше на духов бестелесных походили, чем на живых людей. К тому все шло, что первый день весны никто из нас уж не увидит. Тогда-то мы и вспомнили снова о своих мертвых. Стали их откапывать… и есть.
На Горшную Скорбницу тяжелой могильной плитой опустилась тишина. Люди, еще вчера сражавшиеся с кошмарными монстрами, которых встречали воинственными криками, теперь хранили гробовое молчание. Никто из них не знал, что сказать. Даже Врасопряха – ведьма, без сомнения, повидавшая на своем веку не одно черное заклятье и порождение Бездны, – была потрясена. Всеволод видел это по ее широко распахнутым глазам, по потускневшей радужке и ладоням, прикрывающим полураскрытый в беззвучном вздохе рот. После войны за Окоротье воеводе уже доводилось слышать о случаях людоедства среди оголодалых, обездоленных людей. Но никогда – из первых уст. Так что нельзя было сказать, что окольничий поражен откровением кузнеца меньше остальных.
– Как ты считаешь, воевода, – Виктор поднял на Всеволода мокрое от слез лицо, – может, появление Скверны в этой гнилой дыре, все беды, свалившиеся на нас, посланы богами? В уплату той зимы, когда мы ели собственных детей. В уплату грехов, что нам не замолить ни в одном из храмов.
– Нет, Виктор, я так не считаю. Если кто и виновен в том, что стряслось тогда в Барсучьем Логе, то искать его нужно совсем не здесь, – без тени сомнения тут же ответил ему Всеволод.
Виктор тяжело поднялся на ноги. Стянул с лысой макушки валенку и вытер слезы.
– Говорят, время лечит… Ни хера подобного. Оно лишь струпья на глубокой ране: легонько сковырни – и кровь опять брызнет наружу. Боль вернется.
Всеволод молчал. Собственная многолетняя кручина от потери любимого всем сердцем человека говорила ему, что Виктор прав. Подобного рода горе никак не исцелить, никакими словами не утешить. Можно лишь жить дальше и надеяться встретить на пути того, рядом с кем твоя боль станет хоть на толику, но меньше. Окольничий поймал полный сострадания взгляд Врасопряхи, которым она смотрела на понурую фигуру кузнеца. И где-то глубоко внутри у воеводы шевельнулось что-то теплое, давно забытое. Возможно, это была надежда. Хрупкое стремление снова обрести покой, познать радость в жизни.
– Что ж, воевода, теперь ты знаешь, отчего здесь так не любят Ярополка и всех, кто с ним хоть как-то связан. Тайн больше не осталось.
– Кроме той, что ждет нас впереди.
– Да, кроме этой, – серьезно согласился кузнец. – Но с ней тебе предстоит самому уж разобраться. Я, как и обещал, до Скорбницы вас довел, а боле не помощник. Не пойду дальше, потому как там угодья смерти. Да и вам еще не поздно возвернуться…
– Нет, бросить княжича я не вправе.
– Воля твоя, воевода. Но ежели передумаете… В общем, погожу я перед обратною дорогой. Поброжу здесь, не то чтоб долго, до заката. Авось одумаетесь.
– Спасибо тебе, Виктор.
– Не за что тут благодарить, – глухо ответил кузнец. – Ступайте отсюда на восток, держась по краю камышей, там мелко. Затем пройдете через россыпь островков, которые мы зовем Утины Лалы [97], и выйдете прямиком на Журавину воргу [98]. Это большой и каменистый взгорбок посередь трясины. Туды-то пришлые хороводцы и стремились угодить. Мнится мне, и звезда небесная туда же пала. И да пребудут с вами боги, меня они давно уже не жалуют.
