– Эманации такой силы не должны были укрыться от внимания Бдящих – дозорных, ходящих по Порогу. Раститель спор, даже слабый отголосок его Эха, не смог бы попасть сюда незамеченным, если только…
– Что?
– Если только кто-то не помог ему с этой стороны. Кто-то, кто знал, что находится внутри упавшей в зареченские топи звезды. Кто-то из волхвов, – закончила свою безумную догадку Врасопряха.
Обратный путь по Сквернолесью стался более чем удачным. Оставленные зарубки на стволах деревьев находились и читались без труда. Измененная Скверной живность болота их не беспокоила, а пружинистый ковер, по которому они ступали, словно придавал ногам дополнительные силы. Даже колдовской светящийся туман опал и будто бы всосался в землю, явив россыпь сверкающих над головою звезд.
«Может, мы и вправду потрепали бестию настолько, что наведенная им порча тоже пострадала? Ослабла, хоть и ненамного», – с надеждой думал Всеволод, но не позволил отряду сбавить ход, даже несмотря на то, что все они едва держались на ногах.
К рассвету марьгородцы покинули Утиные Лалы и вышли к Горшной Скорбнице. Серый предрассветный сумрак обдал лица людей холодным сырым дыханием. Совершенно обычным, пропитанным гнилостными запахами болота, а вовсе не душным парным маревом, отдающим ароматом цветущего дягиля.
На самом краю заросшего багульником островка их встретила сутулая озябшая за ночь фигура.
– Ты вроде бы не собирался ждать нас до рассвета? – бросил воевода кузнецу, вырывая сапог из чавкающей грязи.
– Нет, не собирался. Но решил тебе поверить.
– Ты это о чем? – не понял Всеволод.
– О том, что вы вернетесь. Кто другой сказал бы мне такое на подступах к логову Скверны, я бы посчитал его за недоумка, но ты… В жизни не встречал более упертого сукина сына! – Виктор широко, искренне улыбнулся. – Рад, что не ошибся.
Окинув измотанных людей быстрым взглядом, кузнец, понизив голос до шепота, продолжил:
– Помню я, что было вас поболе…
– Было, – коротко ответил Всеволод, глядя, как Тмил последним выбирается из жижи, замыкая их немногочисленный отряд.
Больше Виктор не спрашивал ни о чем.
Немного передохнув среди пушистых белых зонтиков болиголова, марьгородцы снова выдвинулись в путь. Цепь измученных, обессиленных и надломленных людей проследовала за своим проводником и вскоре скрылась из виду.
Рука Видогоста все еще болела, правда, уже не так сильно. Десятник попробовал осторожно пошевелить пальцами. Боль сосущими нитями поползла по предплечью, но уже не отдавала сверлящей в костях мукой. И то хорошо. Махать мечом ему не скоро доведется, но по домашнему хозяйству управляться он сумеет.
Тихонько крякнув, десятник поднялся с обломка скалы, на котором сидел, наблюдая за склонами лощины, поросшей красивым красным бором. Немного размяв затекшие ноги, он стал спускаться в небольшую относительно сухую балку, в которой уцелевшие зареченцы разбили лагерь. Идя между шалашей, поставленных вдоль весело журчащего ручья, промывшего себе русло на дне яра, Видогост с удовлетворением заметил, что люди с опаской возвращаются к привычной жизни. От костров тянулся к небу голубой дымок. Беспечные недоросли со смехом носились под ногами. Бабы развешивали белье на ветках. Мужики обустраивали пусть временное, но все-таки жилье. Нет, горе, вынесенное людьми из Барсучьего Лога, никуда не делось, но оно стало чуть-чуть менее заметно. Высохли слезы. Усталые лица примеряли новые морщины, исчезал таившийся в глубине глаз страх. Каждодневные заботы медленно, но верно излечивали крепачей, давно привыкших идти по пути утрат и крушения надежд.
Проведав Никиту, который уже пришел в себя и со свойственным юности рвением шел на поправку, десятник отправился осматривать выставленные окрест становища посты. Вооруженные дрекольем мужики под предводительством Нимира, Богши и Борислава исправно несли вахту, охраняя лагерь. Придраться было не к чему. Не зная, чем себя еще занять, Видогост решил подняться на ближайший холм. Благо Ясные боры, почти лишенные дремучего подлеска, не нуждались в тропах. Взобраться на вершину можно было по любому склону. Плоские гранитные валуны, оплетенные корнями, образовывали самые настоящие ступени. Подъем давался легко.
С гребня шеломяня ему открылся вид на покинутое три дня назад болото. Негостеприимную впадину, полную клокочущего тумана, который у всех в лагере теперь ассоциировался с пережитыми ужасом и болью. Преисполненная серых, тусклых красок, долина все так же простиралась к горизонту, ни на вершок не изменившись с тех пор, как Видогост узрел ее впервые. Являясь, как и прежде, мрачной, ненасытной, обреченной. Чудовищем, поглотившим многих из его друзей…
От горьких раздумий Видогоста оторвало легкое поскрипывание каменной крошки под подошвами сапог. Он не обернулся. Знал, кто его ищет.
– Высоко же ты забрался, десятник. Не боишься грохнуться с обрыва? Рука-то у тебя одна, не сподручно ей за выступы цепляться.
Митрий Калыга, отмытый, ухоженный и сытый, встал рядом с Видогостом.
