Прокаженный воин снова кинулся на него, высоко подняв валашку, словно крестьянин – заступ над делянкой. Всеволод воспользовался этим и ткнул его клинком под нижнюю челюсть, в место, не прикрытое броней. Хоробор выронил оружие, но и не подумал умирать. Ухватившись обеими руками за лезвие клинка, он забулькал, захлебываясь черной жижей из пробитого насквозь горла, закачался из стороны в сторону, грозя вырвать меч из рук окольничего. Всеволод не стал дожидаться, пока его обезоружат, и со всей силы пнул уродца в грудь. Оскверненный отпустил меч и повалился на колени. Прямо перед воеводой оказалось багрово-красное щупальце Лагрх’Хагана, вросшее в голову хоробора. Недолго думая, Всеволод одним ударом отсек отвратительный отросток. Обрубок, бешено извиваясь, взмыл вверх, брызжа во все стороны тонкими струями слизи. Хлещущая из рассеченных артерий жижа кропила небо, походя на быстро разматываемый моток пряжи. Храмовник скошенной травой рухнул под ноги окольничему, безмолвно расставшись с отвратительным подобием жизни. Не успев удивиться, воевода бросился на помощь Миролюбу. Двумя широкими ударами он разметал оскверненных, терзавших кмета. Слишком поздно. Троица рабов Скверны не имела оружия, но выросшие острые зубы и когти превратили человека в кровавое месиво.
Сплюнув горькую слюну, Всеволод огляделся. Исчадия были повсюду, нападая на людей, которые сплотились подле Врасопряхи. Гриди, видно, уповали на колдовство волховуши, памятуя, как оно спасло их в прошлый раз. Вот только сможет ли она сотворить нечто подобное здесь и сейчас? Вода под ногами воеводы вдруг вспенилась и забурлила. Из мутной топи поднялся еще один отросток Лагрх’Хагана. Зубастый жгут рванулся к лицу Всеволода и… был отрублен подоспевшим Яковом. Мотаясь обезумевшей змеей, щупальце убралось восвояси, оставив на поверхности лимана пятно бурой мути.
– Спасибо, – проникновенно поблагодарил воевода.
– Пусть я и окривел на один глаз, но махать мечом не разучился, – скупо усмехнулся кмет.
Воспользовавшись передышкой, Всеволод и Яков примкнули к воинам, окружавшим Врасопряху. Вода вокруг колдуньи пенилась от крови. Тела чудовищ, оскверненных Лагрх’Хаганом, хороборов и жителей Заречья валялись всюду, но и только. Получив неожиданный отпор, остатки воинства Растителя спор почему-то отступили и теперь порыкивали на марьгородцев с почтительного расстояния.
– Отчего они сбежали? Чего вдруг спужались? – спросил Яков.
– А мне почем знать? Я што, по-твоему, провидец? – огрызнулся Пантелей.
Волховуша вдруг оторвалась от смешивания зелий в склянках, побледнела пуще прежнего и, подняв на людей мерцающий взгляд, неожиданно выдала:
– Держитесь, сейчас будет худо.
– В смысле «будет худо»? Куда уж хуж… – Всеволод оборвал речь на полуслове. Знакомая путающая сознание ломота колючей ладонью сжала затылок. Усиливаясь, сначала она переросла в раскалывающее череп низкое гудение, затем в ужасающую боль. Перед глазами Всеволода вспыхнул яркий пульсирующий шар холодного огня, из носа неудержимым потоком захлестала кровь. Он, похоже, закричал… но его крик размылся, утонул, смешался с криками соратников, которые сейчас корчились вокруг в неописуемых муках. Его друзья и товарищи бились в агонии, которую испытывал он сам.
Сквозь заволакивающую взор красную пелену окольничий увидел, как отвратительная личинка под именем Лагрх’Хаган подрагивает мелкой дрожью, размываясь в блеклое пятно. Как красные щупальца волнообразно двигаются, встав торчком над телом Растителя спор, словно безумные угри. Как Пантелей, истошно крича, делает несколько шагов в сторону Безднорожденного и метает копье в надежде достать супостата. Тщетно. До чудовища было слишком далеко, и тяжелый ратный кол воткнулся в землю, не долетев несколько саженей. Десятник прекратил вопить, упал и более уже не поднимался. Рядом рухнул на колени Алеко. Всеволод и сам почувствовал, как подломились ноги. Как мир вокруг сжался до узкой щели меж смыкающихся век. Хватаясь за последние проблески сознания, словно жертва кораблекрушения за риф, Всеволод увидел Врасопряху, подползающую к присевшему на корточки Ксыру. Отчаянным усилием ведьма сорвала с него поджерлок с обсидиановыми камнями и прошептала что-то на ухо.
Одержимый вздрогнул, выгнулся дугой, будто пораженный молнией. Сотрясаемый конвульсиями, он принялся разрывать на себе одежду. С головы посыпались клочья соломенных волос. Лысеющий на глазах череп Ксыра удлинялся и сплющивался, превращаясь в уродливую морду зверя. Кожа на теле Одержимого потемнела, став грязно-серой. Руки вытянулись. Пальцы скрючились, становясь когтистыми лапами. Нижняя челюсть выдалась вперед, обрастая частоколом зубов, нос обратился парой дыхательных щелей. Крутанувшись волчком в смеси крови и воды, Ксыр сорвал остатки тряпья и предстал перед кричащими от боли людьми в своей истинной ипостаси – чудовища из самых темных глубин мрака. Поведя заострившимися ушами, точно кошка, подручный Врасопряхи прищурил красные запавшие глаза и склонился над кудесницей.
