Медленно, не торопясь воевода со спутниками взошел на вершину шеломяня – гладко стесанную, словно отсеченную ножом каменистую проплешину. Там среди зарослей крушины покосившимся столпом возвышалась сторожевая башня. Издалека она походила на обветшалую, но все еще крепкую твердыню, однако здесь, вблизи, урон, нанесенный зданию, стал более заметен. Круглое, сложенное из булыги основание вежи испещряли выбоины и паутина трещин. Часть кирпичной стены обвалилась, обнажив ступени винтовой лестницы, по которой гарнизон когда-то поднимался в бревенчатый шатер. Наполовину выгорев, купол ощерился остриями обугленных, почерневших балок. Сквозь уцелевшие бойницы проглядывало небо. Кое-где сохранившийся лемех кровли от бушевавшего здесь когда-то жара покорежился и встал дыбом, напоминая чешую дракона.
Пройдя средь леса наполовину истлевших заостренных кольев, вбитых у основания башни, Всеволод вышел к ее порогу. Встал на лысом пятачке голой земли, на котором до сих пор не росла трава. Чернеющий зев входа вывалил наружу сорванную с петель, окованную железными шипами дверь. Искореженная, она лежала на кирпичной крошке, словно изъеденный ржавчиной язык.
Опустившись на колени, воевода развязал шнурок на свертке и извлек из него сулицу с лавровидным наконечником. Ратовище оружия было обвязано множеством разноцветных полосок ткани, ленточками и шнурками, на которых болтались мелкие предметы: пуговицы, бубенцы, соломенные куклы, костяные гребни, медные зеркала. Размахнувшись, воевода с тихим печальным звоном вогнал острие в землю. Копье замерло среди десятка таких же подношений этому месту. По выцветшим, линялым отрепьям, лишайнику и рже, покрывшей наконечники, угадывалось, что носят сулицы сюда давно. Не поднимаясь с колен, окольничий прикрыл глаза и подставил лицо ветру, который тут же принялся теребить его густые черные пряди, не такие блестящие, как у Врасопряхи, скорее цвета угля, чем каменной смолы.
Сидел так воевода долго, словно позабыв, зачем пришел сюда. Очнувшись, он открыл глаза и, посмотрев на спутников, начал свой рассказ. Говорил тихо и неспешно, тщательно подбирая слова. Взвешивая их, пробуя на вкус, как горькое лекарство.
– Камаринская Вежа и ее гарнизон во главе с Любомиром первыми встретили Орду. Первыми они и полегли.
– Так Камаринская застава – это здесь? – с интересом разглядывая уходящий ввысь сталагмит башни, перебил его Петр. – Слышал о ней, но не думал, что это так…
– Близко? Так и есть. – Воевода криво улыбнулся, и улыбка эта больше напоминала гримасу боли. – Когда-то мы были беспечны. Это сейчас сторожевые башни и остроги стоят аж у Чертолья через каждые семь верст, а раньше… Раньше, изнеженные годами мира, мы считали, что даже эта поставлена здесь зря. Ну кого нам бояться? Разбойников? Лесных чудищ? Своих соседей? Коли и случалась у князей размолвка, то без объявления усобицы чужаки не появлялись. Да и простой люд щадили. К чему хорошего крестьянина губить, коль, может статься, завтра он на твоей земле трудиться станет? А слухи о страшных кочевниках, о несметных ратях, сметающих все на своем пути, мы воспринимали словно байки, которыми пугают непослушных деток, не желающих уснуть. Ведь ордынцы были где-то там, далеко, за семью горами, среди бескрайнего океана степных трав. Жалкие странники без своей земли. Как мы ошибались…
Всеволод снова замолчал. Надолго. Когда тишина стала уже невыносимой, он продолжил:
– Я был на год младше, чем ты сейчас, когда они явились. Пройдя узкими тропами по перевалам Велесова хребта, растянувшись в нескончаемую цепь каравана. Они спустились с гор ночью, в свете факелов. И было их так много, что последние кибитки съехали в долину только через пять дней после того, как первый конь кочевников ступил на наши земли. Анагры, валисары, коэрн, савариссы, толы, мурнаки, карижары – объединенные племена онригаров, которых позже стали называть Ордой, – напали на наши земли. В тот черный день Гальдрика умылась кровью.
Тех, кто осмеливался сопротивляться, безжалостно уничтожали, не щадя ни женщин, ни детей. Онригары сжигали города дотла, сея смерть и разрушение, оставляя после себя лишь выжженную землю. Поля, устланные мертвецами. Тех, кто не осмеливался, брали в плен. Делали хаошаром – самыми презренными рабами у своих рабов, и вскоре оставшиеся в живых пленники начинали завидовать мертвым. Так продолжалось почти год. Здесь, в Окоротье, первыми, кто встретился им на пути к Марь-городу, стал Любомир со своей десяткой. Но что могут сделать десять человек против сотни? Тысячи? Десятка тысяч?
– Наверное, ничего, – приглушенно сказал княжич.
– Они тоже так считали. – Всеволод указал рукой на росшие по склону приземистые заросли крушины, и Петр увидел то, что, поглощенный созерцанием башни, не заметил сразу.
