Кости. Выбеленные солнцем серпы ребер, изломанные бедренные и лучевые прутья, позвонки, ощерившиеся короба черепов, сквозь пустые глазницы которых тянулись к свету стебли василька. Скрытые в тени темно-зеленых листьев, останки были навалены неровными грудами, образуя несимметричное кольцо. Разомкнутый в нескольких местах венец, опоясывающий вершину холма, словно мрачный ореол смерти. Словно прибитый к островку плавун.
– Любомир продержался десять дней. По одному дню на каждого человека из своей дружины. Они знали, что умрут, но всеми силами старались выиграть время. Сражаясь за каждый час после зажжения сигнального огня, зная, что этот лишний час, возможно, спасет чью-то жизнь. И они спасли.
Всеволод снова замолчал, прикрыв глаза, вспоминая то, что видел сам. И образы, недобрые, ветшалые от времени, но все еще живые, встали перед его сомкнутыми веками.
Видел он дымы пожарища, клубящимися столпами уходящего в чернеющее на глазах небо. Видел обозы и возниц с перекошенными от ужаса лицами, неистово стегающих вожжами взмыленных лошадей. Видел женщин и детей, сбившихся в небольшие стайки на телегах. Молчаливых, притихших, с глазами, исполненными страха. Видел он бегущих по пыльному тракту людей, бросающих свои скудные пожитки и во весь голос вопящих лишь два слова: «Они здесь!» Видел строй немногочисленной княжеской дружины и народного ополчения, угрюмо разворачивающийся, встающий поперек дороги, отрезая беженцев от нагоняющей их конницы.
Перед глазами всплыло изрезанное глубокими морщинами лицо старого князя, командовавшего ими. Как же он тогда сказал… Вроде бы: «Эх, жаль, не успели до отрогов отойти, но ничего, в поле рубиться тоже славно! Есть где развернуться». А услышав тревожный гул среди городовых и вооруженных кое-как крестьян, он нахмурил брови и прикрикнул: «Эй вы там, с левого краю, не тряситесь так уж явно, того и гляди портки обмочите. Что бы там про этих ордынцев ни болтали, помните: непобедимых врагов нет, есть недобитые в бою. Кровь красна у всех, и что коса, что меч одинаково ее отворяют. Так что держите топоры покрепче, как вас учили, да не ломайте строй. И все у нас будет хорошо». Закончив говорить, седой кряжистый воин опустил стрелку наносника на шлеме и вынул меч. Слова грубые, простые, не имевшие ничего общего с пафосными речами героев из былин, которые рассказывала в детстве Всеволоду Смиляна. Слова, сказанные на пороге самой настоящей битвы, не из покрытых пылью свитков. Той, что должна была разгореться прямо здесь и сейчас. Вспомнил Всеволод и то, как он – тогда еще пятнадцатилетний молокосос – отчаянно трусил, видя надвигающуюся на них стену хрипящих лошадиных морд, сверкающих сабель и острых склоненных к земле пик. И, глядя на приближающуюся армаду всадников, он не мог поверить, что может быть такое количество воинов в одном месте. Ему казалось, что эта гикающая, свистящая, бряцающая оружием лавина просто сметет дружину князя и вооруженных чем попало ополченцев, словно ураган. Он тогда еще не знал, что это был лишь передовой отряд ордынцев. Что основные силы Магра-Бея задержались, штурмуя одну-единственную башню, стоящую на Камаринском холме. Всеволод вспомнил, как они сшиблись под чудовищный звенящий грохот и жалобное, похожее на крик ребенка ржание лошадей. И была сеча и потоки крови. И кишки на истоптанной копытами земле. И дерьмо. И смерть.
Тогда он впервые убил человека, но даже не успел задуматься над этим, изо всех сил стараясь выжить. Ему повезло, в отличие от многих. Покаяние пришло позже, но из-за отупляющей усталости и пережитого он не смог его прочувствовать в полной мере. А может быть, болезненное веселье, чувство, не имевшее ничего общего с радостью, охватившее его после первого в жизни боя, смазало впечатление от убийства. Всеволод уже не помнил.
Хрипло кашлянув, воевода поднялся с колен, отряхнул штаны. Никакими словами невозможно было описать минувшее. Да он и не пытался.
– Благодаря задержке, вырванной у Орды Любомиром, Андрогаст, твой дед, сумел увести из города народ к истокам Ижены. Прикрыв со своей дружиной отход людей, он не оставил супостатам для разграбления ничего, кроме пепелища.
Позже, когда Орду совместными полками князей и конерожденных удалось прогнать назад, за горы, пленные онригары многое рассказали об осаде Камаринской Вежи. О том, как горстку жалких воинов, укрывшихся внутри башни, попытались вырезать первым же штурмом, а когда сделать этого не удалось, пробовали выкурить их, затем подкупить. О том, как пять десятков доблестных нукеров полегло под стенами Вежи, и посрамленный хан полосовал нагайкой спины йезбашы [28] и клялся, что самолично освежует каждого оставшегося в живых ороса. О том, как башня наконец-то пала под ударами тарана, колдовством карижарских шаманов и ливнем горящих стрел, которыми ее засыпали лучники ордынцев.
