Несмотря на плачевное состояние дороги, ею кто-то пользовался. Тут и там попадались следы присутствия людей. Свежие связки хвороста и пласты дерна латали особо старые участки гати. Новые шесты сменяли сожранные болотом. Оставленные топором зарубки складывались в странные знаки на стволах деревьев. Все указывало на то, что зареченцы хаживали здесь, пусть и нечасто.
– Ох, как вернуся я до дому, так первым делом в баню! Натоплю так, чтоб булыги на каменке потрескивали. И веничка запарю два: березовый и дубовый. И кваску крынку в колодец опущу, чтоб холо-о-одный был. А ты, Видогост, выпил бы сейчас кваску-то? – хитро прищурился Пантелей.
– Не люблю я квас.
– А что так? Предпочитаешь более изыцканные хмели? Заморские? Ну, там, аквавит, рецину, каражарские камысы?
– Нет. Я вообще не люблю браги.
– Даж питный мед? Ни капли?
– Нет.
– И зелено вино?!
– И его. Сказал же тебе: совсем не пью.
– О как! – Обескураженный Пантелей прибавил шагу и поравнялся с Видогостом. Размышляя, десятник немного помолчал. Затем уверенно выдал: – Ну, это ты хватил. Зелено вино, брат, пить нужно. Я б даж сказал, необходимо! Супротив лихоманей и горячек это ж самое оно. Да чего далече за примером-то ходить. Хляди, где мы оказалися: в болоте! Рассаднике зараз, хворей, безобразностей всяких и ядовитых гадов… – Не замедляя шага, Пантелей с отвращением отбросил древком копья квакшу размером с хлебный каравай. – В этой богомерзкой луже сам не заметишь, как пиявица какая нечестивая к заду присосется. Опять же, Скверность неведомая впереди нас ждет. Спросишь, к чему эт я веду…
– Действительно, к чему?
– Так и отвечу. Я вона с кажного утра хлебнул глоточек – и пожалуйста, здоров и бодр, целехонек! А ты что же?! И седмицы не прошло в походе, как у тебя рука оказалася в лубках. А вот пил бы, – нравоучительно заметил Пантелей, – такого б точно не случилось. Сила, брат, она в хмельном духе скрыта!
Дабы продемонстрировать несокрушимую целительную мощь алкоголя, десятник шумно выдохнул в лицо Видогосту. От запаха перегара, в который нежно вплетались луковые нотки, перехватывало дух. На глаза молодого воина навернулись слезы. Не сдержавшись, Видогост закашлялся, до глубины души и обоняния пораженный «чудодейственным» средством Пантелея.
– Во-о как, – удовлетворенно забухтел Пантелей. – Ты даже духа водошного не переносишь. Потому-то недуги всякие к тебе и липнуть, а девки, наоборот, бегут.
– А это-то здесь при чем? – стараясь не дышать, раздраженно поинтересовался Видогост. – Какая связь между брагой и Тешей?
– Так самая что ни на есть прямая! Любой те скажет, что отец семейства, возвернувшийся в хату во хмелю, – это наипервейший признак мужественности. Показатель состоявшегося и уверенного в себе супруга. Что, в свою очередь, являет нам крепкий залог семейных отношений. С таким баба и скандал может устроить, и колотню с последующим пылким примирением. А вот насчет того, кто в рот спиртного не берет, такой уверенности нет. Более того скажу: он видится неискренним и слабым на передок развисляем [51]!
Видогост остановился. Пожевал нижнюю губу, придерживая висящую на перевязи руку, и сделал вывод:
– Брешешь ты все! Несешь лабусню всяку, бо мозгов боги не дали.
– Я?! Да провалиться мне на месте, ежели так!
– Смотри, Пантелей, и впрямь провалишься, – предостерег десятника поравнявшийся с ними воевода.
– Ох, Всеволод Никитич, а у нас тут пересуды насчет…
– Баб и водки? Слышал. Вместо того чтобы попусту языками чесать, лучше подскажите, как, по-вашему, долго еще мы по этой гати мытариться будем?
– Та кто ж его знает, Всеволод Никитич. Я так вообще на разум не приму, пошто зареченцам понадобилось оседать в таком месте. Тут же ж разумному человеку вовек не прижиться. Ни делянки сто́ящей вспахать, ни зверья нормального добыть! Чудные они, эти смерды! А еще, – Пантелей в несвойственной ему манере, появившейся у него с тех пор, как к отряду присоединилась колдунья, понизил голос и добавил: – На этом их болоте бздежом все время пахнет и мошка жопу грызет.
С последним Всеволод был полностью согласен. Роившийся над топью гнус грыз и впрямь нещадно.
Остров вынырнул из тумана неожиданно. Как в сказке появившись перед ними серой невысокой стеной худородного кустарника и кривых, искалеченных скудной землей деревьев. Насколько он велик, можно было лишь догадываться, поскольку седая мгла разъела очертания границ купины. Гать резко пошла вверх, ухватилась сучковатыми лапами за кочки и выбралась на берег. Люди с облегчением вздохнули. Дело шло к закату, и никому не хотелось провести ночь, застряв посреди топей. За несколько минут вырубив небольшую просеку в кустах, гриди построились в походный порядок и вытянули из болота упиравшихся ослов. Как только жерди волокуш заскребли по твердой почве, отряд двинулся дальше.
