– Ошиблись мы, похоже, – с наигранной неуверенностью протянул Всеволод, скрывая от глаз страшный груз, привязанный к жердям волокуши.
– Ошиблися, голубчики, ошиблися! Шо б вам ни наплел наш Карась – все кривда! – тут же радостно подхватил войт. – Но не кручиньтесь, в Барсучьем Логе все вам рады! Не понапрасну к нам пришли-то. Отдохнете с дальнего пути, подати в казну княжью соберете. Хоша мы и небогаты, но для сына нашего любимого владетеля и пир велю сготовить, и баньку прямо щас натопим. Помоитися, отоспитесь на перине. Прокуд! Демьян!
От толпы отделились два плотных коротко стриженных крепыша.
– Сыны мои, – не без гордости заявил староста, – проводят князюшку младого и его сподвижных апрямо ко мне домой. Не побрезговати, милости прошу…
– Торопишься за стол садиться, Харитон. До тризны нужно еще мертвых схоронить, желательно у божьего менгира на белой земле. Есть у вас в округе освященный жальник? А то ведь забредет кащей какой пришлый и, не дай-то боги, от смертного сна почивших пробудит.
При этих словах воеводы крестьяне принялись чураться и складывать пальцы в знаки, отгоняющие сглаз и злых духов. Бабы встревоженно заохали, пряча за спины детей. Зареченцы восприняли предостережение воеводы всерьез, поскольку было оно не беспочвенно. То, что описал Всеволод, случалось, пусть и редко. Нечистые, одуревшие от колдовства кащеи действительно иногда поднимали мертвых в собственное услужение. Особенно часто это случалось в затерянных глухих весях, обделенных милостью богов, и на местах лютых сеч. То есть там, где мертвецов не удавалось сжечь или упокоить на освященной земле. Так что предложение окольничего не вызвало нареканий.
– Канешна, канешна, сперва мертвых во сыру землю. Шоб все было по правилам, благообразно. А потом можно и к застолью, – закивал лысой макушкой Харитон. – Прокуд, а ну, подь сюды. Сведешь наших гостюшек на жальник. Да мужиков с собой прихватишь. Возьми Пропа, Карпа, Дьяка и Нагошу. Здоровые они, как лоси, в сам раз могилы выкопать. А как закончите, так сразу взад вертайтесь. Ясно?
Крепыш в ответ коротко кивнул, как видно, не испытав особого восторга от выпавшего поручения. Зыркнув светло-голубыми отцовскими зенками из-под насупленных бровей, он принялся кликать деревенских.
Оставив изворотливого старосту в обществе сына, Всеволод направился к Петру, Калыге и Врасопряхе. Дворяне и колдунья уже успели отделаться от крестьян и теперь стояли за ближайшим домом, рядом с горловиной деревенского колодца. Волховуша, теребя косу, что-то настойчиво втолковывала атаману, и глаза ее искрились гневом. Калыга резко возражал женщине, не чураясь бранных слов. Стоя в горделивой позе, опричник перекинул через локоть алый плащ, дабы не измазать дорогую ткань в грязи, покрывавшей улицы деревни. Княжич, слушая обоих, недоверчиво качал головой. Подходя к ним, Всеволод не успел расслышать всей отповеди колдуньи, только последние ее слова, но тут же понял, в чем здесь дело.
– Вы что ж, забыли, леший пал не просто так. Его что-то убило… – горячилась колдунья, сверкая очами. – Что-то невообразимо сильное и…
– Неизвестное доселе. Знаем. Вот только так же неизвестно, здесь ли это с ним случилось. Сама же слышала войта: наш почивший проводник Кузьма – изумок, спятивший, убитый горем отец и муж, который не сумел пережить потерю семьи. Я не отрицаю, он что-то где-то видел. Какое-нибудь лесное страховидло, которое его больной разум исказил, облек в форму выдуманной Скверны. Остальное бедняга, видимо, домыслил. В любом случае, Ярополку следовало гнать юродивого взашей или посадить на цепь в хлеву, вместо того чтобы слепо верить его бредням. Князь поступил неразумно, и вот мы здесь, в родной деревне спятившего мужика. И я что-то не вижу убитых горем баб, рыдающих над телами пожранных монстром родичей. Никаких клыкастых бестий-страшил в округе, только мошкара, лягухи да вонючая жижа под ногами. Так что, ежели меня спросите, то, как ни прискорбно это признавать, но в эту дикую грязную дыру мы пришли зазря. Ни за грош лошадей и люд сгубили. Но нет худа без добра: не сможем удаль в бою показать, так хоть подать заберем.
– Которую нам услужливо собрали, упаковали и выставили посреди деревни на всеобщее обозрение, – съязвила Врасопряха.
– Что ж, и чудеса бывают, тебе ли этого не знать, – парировал Калыга, щеря зубы. – По моему мнению, надобно нам отдохнуть денек. Побаловаться радушием войта. В баньке комариные укусы отогреть да и уваливать с этой глухомани пошибчей. Поелику каждую минуту, что я здесь торчу, у меня шерсть на загривке все длиннее отрастает. Еще пара деньков, и будет не отличить от местных косолапых.
– Мы не можем просто так уйти! – ярилась кудесница. – Наш долг – остаться и проверить!
– Проверить что? Сколько пеньков в округе? Оленьих катышков и медвежьего дерьма? Так я те сразу расскажу: навалом. А больше здесь ничего и нет. Так что забираем добро с телеги, взнуздываем коней, ежели они здесь имеются, – и ноги в руки!
– Это не тебе решать! Петр Полыч, молви слово!
