Не дальше, как в прошлом году, Хрущев заявил, что Советский Союз обгонит Америку по производству молока и мяса на душу населения. На заявления такого рода уже перестали обращать внимание, но Никита Сергеевич приступил к конкретным действиям. Он запретил держать скот в личной собственности в пригородах и рабочих поселках. Зачем это, объясняли нам, поощрять частнособственнические инстинкты, мясо и молоко можно купить в магазине, а все силы отдать производству. Многие так и сделали, сдали корову государству задешево, да тогда мясо и стоило недорого и было его, я могу говорить про наш район, много. Сначала даже понравилось, не нужно вставать в пять часов, доить корову, а потом сопровождать ее в стадо. Впрочем, кто держал одну корову, к тем не привязывались, в некоторых других областях и этого не разрешали. Держали и овец, и свиней, наши районные власти, на них не особо давили сверху, проявляли понимание и не цапались по всякому мелочному поводу, лишь поначалу обратили внимание на лошадей, обязали их ликвидировать в определенный срок. Дядя Паша, на что уж не любитель ходить по присутственным местам, съездил в Тюмень и добился, чтобы лошадь ему оставили. Глядя на него, и другие владельцы лошадей не торопились с ними расставаться и на это в районе смотрели сквозь пальцы.
Был у нас преподаватель, попавший к нам по распределению, он, сверкая очками, говорил, какая же это глупость, держать живность на дворе. То ли дело государственный, совхозный коровник. Надо ему вместо сотни сараюшек одно оборудованное помещение, там можно применить механизацию, содержать ветеринара, ученых специалистов. Проблемы с выпасом, заготовкой кормов, прочие возникающие вопросы решать на более высоком уровне.
Трактора, машины, угодья, — все можно закрепить за таким хозяйством. Мы слушали и поражались, да где же вы раньше-то были, давно бы пора наших дураков — хозяйственников поучить уму-разуму. Ведь и в самом деле в этом есть здравое зерно.
В газетах и по радио на слуху был секретарь Рязанской, кажется, области по фамилии не то Родионов, не то Ларионов, Хрущев вознес его на щит, так как тот за год выполнил тройной план по сдаче мяса государству. Оказывается, он забил весь свой скот в области, скупал в соседних, а когда эта авантюра обнаружилась, застрелился. После этого гонения на владельцев скота ослабли, люди, которые плакали от сдачи скота, со временем отошли от дел, а их дети плакали, но уже не хотели ничего держать, понятно, что не все поголовно, но очень многие.
Среди других населенных пунктов в нашем районе существовала тогда казахская деревня Кызыл-Ту. Вроде как Сладково она официально называлась, но такого названия почти никто не знал. Как же в переводе звучало название этого очень маленького поселения, дворов десять там было. Кызыл — это многие знают, «красный», пустыня еще есть Кызыл-кум — красные пески, Кара-кум — черные. Кто называл эту деревню — Красный октябрь, а кто — Красное знамя. Точно, там жили одни казахи, и хотя их было немного, все-равно там был старший среди них, и все знали его под именем — Курман. В ту пору это был мужчина средних лет, пожалуй, ему подходило к сорока. Мой отец был большим его приятелем, и делал для него и его деревни сани, телеги и тележные колеса, иногда и меня привлекал в помощь. Я спрашивал отца, как у нас получилось такое автономное поселение, он мне подробно рассказывал, но, к сожалению, запомнилось немногое. Вроде в войну еще, при Сталине, кого-то сюда ссылали.
Первый раз отец взял меня туда с собой, когда я еще только собирался в первый класс. Несмотря на то, что там было мало домов, территорию деревня занимала большую. Много было огороженных участков, за которыми содержались кони, коровы, овцы. Я обратил внимание, что очень уж небрежно они выглядели, кривые столбики, в разные стороны перекошенные колья, кое-где они упали, и можно было свободно выйти. Но все животные вели себя спокойно, там у них были кормушки и корыта с водой.
Отец распряг лошадь, вывел из оглоблей телеги, на которой мы приехали, и привязал к коновязи, которая, наоборот, выглядела очень хорошо, позже я узнал, что это отец ее изладил. Зашли в дом, хозяин подскочил к отцу, начал что-то восклицать и хлопать его по плечам. Затем он повернул голову ко мне и крикнул что-то по-своему. Из-за занавески выскочил мальчишка, мой ровесник, и уставился на меня. — Идите погуляйте на улице, — сказал мне отец — и мы выбежали на двор.
Знакомство в таком возрасте происходит молниеносно. — Меня Ахмет зовут, — представился мальчишка и протянул мне руку. Я пожал ее и тоже назвал себя. Побежали по коротенькой пыльной улице и на оклики Ахмета выбежало из дворов три примерно таких же пацана, один только был заметно постарше, лет десяти.
