– А не дёрнуть ли нам пивка?
Я с удовольствием согласился. Почти сразу же выяснилось, что по части пива наши вкусы полностью совпадают: он тоже предпочитал светлые горькие сорта, иногда снисходя до «Мартовского». По возрасту мы были ровесниками. Но по жизненному опыту, а это мной ясно чувствовалось, Гриша был, несомненно, богаче. Этому способствовало, по-видимому, и то, что, в отличие от меня, домашнего ребёнка, Гриша вырос в детском доме, что, как известно, весьма закаляет характер. В паспорте он числился русским, но доподлинно своей национальности не знал, так что кавказские черты, которые при первой встрече бросились мне в глаза, были в нём, может быть, не случайными. Про путь в детский дом он сказал коротко: «Мать отказалась. В роддоме». И больше к этому никогда не возвращался, а я, разумеется, не спрашивал. А вот про детский дом он рассказывал охотно, иногда со смехом – о том, в чём я не видел ничего смешного. Но слушать его рассказы всегда было интересно, и я узнавал много такого, что для меня было внове. Один раз он – и тоже со смехом – рассказал, как в восьмом классе они втроём оттрахали девчонку из седьмого. – Такая была: груди пятого размера, не меньше, и задница – будь здоров! Затащили ночью в бывшую ленинскую комнату, ключи от которой украли раньше, замотали голову шарфом, чтоб не орала и оттрахали по очереди. Что была не целка, мы не удивились: по этой части наши воспитатели тоже были не промах. А потом, когда прошлись по второму разу и размотали шарф, она сказала: У нас уже всё закрыто, можно, мальчики, я с вами останусь?
К женщинам Гриша относился с нескрываемым презрением.
– Хочется оттянуться, беру проститутку, те не ломаются, отработала, деньги получила – и прощай.
Для человека, от которого родная мать отказалась в роддоме, такое отношение к женщинам было, наверное, естественным. Рассказов о детском доме у него было множество.
– Ты знаешь, – сказал он мне, когда мы пили пиво в баре на Кирочной, – какая пословица была у нас самая популярная? «В большой семье еблом не щёлкают». То есть, не поторопился себе чего-то ухватить, потом поздно – уже всё расхватали.
В тот раз мы, что называется, оттянулись по полной программе: по шесть кружек пива плюс по стаканчику водки, которая была у нас собой, и Гриша разоткровенничался.
– Детский дом, – я считаю, – можно приравнять к службе в «горячей точке». Ну, может, не совсем. Я, знаешь, много чего перепробовал. И в братках состоял – рядовым бойцом. Мочил, на кого пахан покажет. Потом, уже отсюда – опять к ним, только уже засланным казачком – и опять мочил, кого прикажут. И вот что я тебе скажу: во всех этих «преступных группировках», среди всех этих «братков» и «конкретных пацанов» не видел ни одного, у которого бы в семье был полный набор родителей. Как один – безотцовщина, а у кого такая мать, что лучше, чтоб её не было. У всех детство полуголодное, все обозлённые, никого учить убивать не надо, приходят к паханам уже готовые.
Он посмотрел на меня и добавил раздумчиво:
– Вот я думаю, как такой домашний телок, как ты, попал в нашу систему. Ты, Андрей, не обижайся: телок – это ведь не обидно, даже наоборот.
Я и не обиделся, только вспомнил, как недавно мне процитировали Есенина – «Милый, милый, смешной дуралей…». «Это верно, – подумал я после слов Гриши, – дуралей и есть, только, подозреваю, что не слишком смешной».
Вместе с тем, в Грише чувствовалась некая опасность, опасность не для меня, а как бы опасность вообще. Пару раз мы с ним по пьяни попадали в ситуации, чреватые дракой. И драки – ни разу не было. Иногда потенциальных противников было вдвое больше, чем нас, но они покидали поле – и покидали первыми. В Грише, я думаю, ими чувствовалась сила, но, главное, в нём чувствовалась готовность драться с любым противником и драться до победы.
Как-то раз я сказал ему:
– Ты, по-моему, ничего не боишься. Как это у тебя получается? Ведь не только зубы выбьют или, скажем, нос сломают. Сейчас и убить, как высморкаться.
– В «Бусидо» – это кодекс поведения японских самураев, рыцарей по-нашему, – говорится, что самурай должен быть готов умереть в любой момент. Это здорово, но я вычитал в какой-то другой книжке, что человек абсолютно спокоен и никого и ничего не боится, если он о себе знает, что умер ВЧЕРА. Понимаешь? Дело-то в том, что и я, и ты – только ты ещё этого не понял – умерли ещё вчера, поэтому бояться нам некого и нечего.
– Как это вчера? – спросил я. – А это что? – я показал на себя. – Вот он я – с бутылкой «Хайнекена» в руках.
