– Ерунда! – отрезал Гриша, – сейчас допьём и по домам. Кстати, куда ты пойдёшь – к жене, к детям? Нет у тебя ни жены, ни детей. А, собственно, почему? Может, ещё не нашёл? Да нет, не ищешь. А почему? А потому, что жена и дети – не для тебя. А ведь дети – это будущее. Значит, у тебя будущего нет. Я не агитирую, ты только посмотри на себя внимательно – и увидишь, что ты умер вчера. Или позавчера, или год назад – это всё не важно. А то, что ты сейчас со мной пиво пьёшь, а завтра, может быть, получишь приказ кого-нибудь завалить и завалишь – это, Андрюша, всё пустяки. Для того, кого ты завалишь – нет, а для тебя – да, пустяки. Так, посмертные мелочи…
На следующий день я ходил по салону с больной головой, и ещё два дня переваривал то, что услышал от Гриши. Соглашаться с ним было страшно, но если рассуждать честно, то согласиться пришлось. Под впечатлением этого разговора я находился и на следующий день во время встречи с Анной Михайловной. Хотя я говорил довольно путано, она как-то быстро всё поняла, задала пару вопросов. А потом сказала: Наплюём сегодня на массаж, вернее, займёмся им сами и затащила меня в мою квартиру, где меня оставили решительно все мысли и сомнения – и навеянные разговором с Гришей и вообще все.
С Гришей мы встречались ещё несколько раз, но подобных тем больше не поднимали. Пили пиво, рассказывали анекдоты, смеялись над начальством: Гриша потрясающе передразнивал Георгия Карповича.
Недели через две я спохватился, что давно его не видел и, выбрав момент, спросил шефа:
– Что-то Гриши не видно, – отдыхает? В отпуске?
– Кабы отдыхал, – сказал шеф, – он на задании, опасном. Но будем надеяться: он парень тёртый – вывернется.
Оптимизма эти слова – а шеф редко говорил что-то более определённое – не вызывали. Ещё через две недели я задал тот же вопрос и получил такой же ответ.
А ещё через месяц шеф сказал:
– Вычислили нашего Гришу… Вот и всё. Печально, но такая у нас работа. Завтра придёшь, получишь задание, – и я ушёл.
Лёжа в постели с Анной Михайловной я в связи с чем-то вспомнил Гришу.
На третий раз она взорвалась:
– Да брось ты его вспоминать! Ну, погиб – и погиб, на такой работе это случается. И вообще, что ты в нём нашёл?
Такие всплески у Анны Михайловны случались крайне редко и я опешил:
– Что ты его так не любишь, что он тебе плохого сделал?
– Могу тебе сказать, – она села в кровати, обнажённые груди блестели от невысохшего пота, а глаза стали почти чёрными и зло сверкали, я никогда ещё её такой не видел. – Ничего он мне плохого не сделал. А сделать мог. И наверняка бы сделал. Сделал бы тебе, а не мне. А если точнее – тебе, а значит – мне. Посмотрел бы ты на себя, когда ты возвращался после ваших с ним возлияний. Ты себя не видел, а я видела. А видела потому, что давно, раньше, чем он, пережила всё, о чём он думал и говорил тебе. Эта чернота, такая ровная, плоская, без единого просвета чернота, которая в нём была заметна, конечно, не тебе, не тебе, а мне – она была мне знакома до последней чёрточки и последнего пятнышка. Там, в Англии, после одного, какого-то особо поганого случая, я тоже дошла до конца, взяла баночку с сильнодействующим ядом и пошла в последний раз прогуляться по «старой доброй Англии», которую ненавидела всеми фибрами души. Наверное, она, Англия, была не при чём, но у меня уже не было силы жить: мне смертельно надоело подставлять свою… и задницу всем английским «клиентам» мужа, из которых он таким образом добывал свою грошовую информацию, до смертной дрожи обрыдло подставлять и то и другое и ещё рот его поганому начальству, чтобы оно ещё подержало бездарного мудака на этой сытной, богатой шмотками и деньгами работе. Я не вру тебе ни одним словом – я шла, чтобы не возвращаться никогда. И вот когда я сидела на холме над Темзой и почти уже открыла тот пузырёк, вдруг выглянуло солнце и чуть вдалеке, над лесом, где только что прошла гроза, появилась радуга. Я не особая эстетка, и не красота вида поразила меня, просто откуда-то, не знаю откуда – может быть просто со всех сторон – от леса, радуги, Темзы – в меня хлынула такая страстная, такая могучая жажда жизни: жить, жить, просто жить! Опоганенной, осволочевшей, грязной в каждой клеточке своего давно не милого себе тела, что я размахнулась и изо всей силы швырнула пузырёк куда-то в кустарник.
Она потянулась к столику, достала из моей пачки сигарету и прикурила от зажигалки. Потом сказала:
– Я увидела, что мои тогдашние чувства хорошо знакомы Грише. И больше всего испугалась, что он сумеет передать их тебе. Поэтому, когда Георгий Карпович советовался со мной дома, кого послать на задание, действительно очень опасное, на котором погиб Гриша, я сказала, что у тебя нет соответствующего опыта, поэтому послать нужно его.
– Так это ты… – закричал я и осёкся.
– Не переживай по этому поводу, – сказала Анна Михайловна, – и не вини меня: Георгий Карпович в моём ответе не сомневался, потому и спросил. И ещё, – сказала она после паузы, – теперь, когда я тебя нашла, я не хотела рисковать своей находкой. Поступила, как эгоистка. Будешь меня за это ругать?
