Наверное, у Алека всё было написано на лице — пока он набирал по памяти номер Лео, Джулиано смотрел на него распахнутыми в ужасе глазами.
— Где она? — процедил Алек сквозь сжатые до спазма челюсти, едва Фалани снял трубку.
— Она жива, — Фалани ждал этого звонка, и ничуть не удивился вопросу. Он сохранял бесстрастный, деловой тон, а Алеку до безумия захотелось взять его за грудки и хорошенько встряхнуть.
— Зачем?! — не сдержавшись, Алек рявкнул и стукнул кулаком по столу. Стаканы звякнули, подпрыгнула папка и тяжёлый именной «Паркер» Джулиано медленно покатился по поверхности, замерев на самой кромке стола.
— О причинах спрашивай у отца. Я не имею права возражать, ты знаешь.
Только потом, когда Алек мчался по коридору до лифта, в грохоте крови в ушах он различил испуганный окрик брата. Джулиано не сумел его догнать, слишком Алек был быстр. Изумлённые глаза Селесты и её робкое «мистер Корелли, что с вами?» он вспомнил только в лифте. Не кто-то со стороны, а собственная семья предала его — вот что было с ним.
Выруливая с парковки он сбил левое боковое зеркало об опору и едва не устроил аварию, вклиниваясь в плотный поток машин. Нарушая все мыслимые ограничения скорости, Алессандро мчался в Маленькую Италию. В дом своего отца. Когда-то отца…
Алек слишком поздно затормозил. Свист колёс завершился громким ударом бампера об ступеньку каменной лестницы — «Линкольн» ждал дорогостоящий ремонт, но Алеку было плевать. Охрана почтительно расступилась перед старшим сыном Корелли, когда он влетел в особняк, распахнув двери плечом. Алессандро судорожно завертел головой, думая, куда идти дальше — словно впервые здесь, словно заблудился. Он вдруг понял, что дом этот никогда не был ему родным. Это был не дом — тюрьма, где Руссо Корелли был надзирателем, а сам Алек — пожизненно осуждённым только по праву рождения.
— Где Изабелла?
Он не постучался в дверь отцовского кабинета, как то было положено по негласному этикету, ворвался, распахнув её настежь, так, что створка бахнула о стену, оставив после себя царапину на деревянной резной панели.
— Должно быть, далеко отсюда. Ей дали достаточно денег, поверь, — невозмутимо ответил Руссо, даже не отрываясь от бумаг.
— Причём здесь деньги?! — Алек взревел так, что, казалось, затряслись стёкла.
В кабинет осторожно заглянул охранник и Руссо, наконец оторвавшись от своих дел, небрежно махнул ему рукой, мол, захлопни дверь.
— Обычным шлюхам достаточно денег. Эта же начала сбивать тебя с толку. Ей не место в семье Корелли.
Алессандро вдруг понял, что вся его жизнь это взмах руки, щелчок пальцев отца, а жизнь Изабеллы не считалась чем-то важным в принципе, инструментом для манипулирования — самое большее. Этим самым лёгким взмахом руки он мог приказать убить её. Только сейчас Алессандро осознал, как она дорога ему — после звонка её охранника им овладел гнев, после разговора с Фалани — ужас, и этот ядовитый коктейль терзал его, вынуждая сжимать кулаки до красных следов от ногтей. Вся его жизнь вдруг вывернулась подлой изнанкой. Ему хотелось швырнуть дорогую китайскую вазу в ближайшую стену, сорвать со стены подлинник за восемь миллионов и разбить к чертям собачьим раму, разорвать ветхий холст на мелкие куски. Ему хотелось поджечь этот проклятый дом и после любоваться тем, как пламя пылает до небес. Руссо знал всё, он сунул свой нос везде. Он устроил его брак с Габриэле, лишив его выбора, заставил совершить братоубийство, убрал из его жизни Изабеллу… Чёрт, где же она?! Что с ней сделали?
— Это не твоё дело. Моя жизнь и моя женщина тебя не касаются!
Кресло с тихим урчанием двигателя отъехало в сторону, Руссо подобрался ближе к сыну, взялся за прислоненный к креслу костыль. Оперевшись на него, с трудом — Алек не стал ему помогать — встал. Руссо Корелли не собирался сдыхать. Ремиссия. Да, чёрт возьми, ремиссия — Фалани что-то говорил об этом вскользь — жаль, она не коснулась усохших мозгов и каменного сердца. Алессандро, словно в замедленной съёмке, наблюдал, как эта проклятая мумия приближалась к нему, как его тёмные, непроницаемые, злые глаза шарили по его лицу, и руки, сухие и коряжистые, словно птичьи лапы, сжимались в кулаки и разжимались, будто бы примеряясь, по какой щеке лучше ударить.
— Пока я жив, всё, что касается семьи — моё дело! Ты слюнтяй и растяпа! Ты не смог уследить за женой, за фирмой, за репутацией, ты позволил проститутке сесть тебе на голову, и говоришь, это не моё дело!? Я возлагал на тебя слишком много надежд, Алессандро. Ты не оправдал ни единой!
— Да плевать я хотел, — наклонившись к нему, процедил сквозь зубы Алек. Тихо, смакуя каждое слово. Наслаждаясь тем, как ярость, словно пламя, облизывала каждую его кость. Эта ярость придавала ему сил. Придавала смелости для сопротивления. С каким удовольствием Алек наблюдал, как изменилось лицо отца после его слов: мелко затряслись мускулы, сухие бледные губы поджались в тонкую ниточку, а глаза сузились и словно засели глубже. Алек вывел его из себя — Руссо не выносил неподчинения.
