Даже на самый дешевый и доступный выход, закапывание свалки, не было ни денег, ни политической воли. Деньги теоретически можно было отсудить у Гусака и области, дособрав из все еще задранных тарифов на вывоз мусора. Но смысл-то, если вонь, пусть и засыпанная землей, останется вонью. Против варианта захоронения играли и популярные апокалиптические байки про возможность проникновения токсинов из неразложившихся или слишком разложившихся отходов в подземные воды, а с ними в реку и водопровод. Такие заметки регулярно появлялись на разных порталах и форумах, преимущественно желтушной окраски. Верить в страшилки никто не верил, но помнили о них все – и пугали друг друга, как в детстве историями про Обои с Зелеными Глазами.
Ивану следовало об этом помнить, как и всем выживателям. Поэтому он совершенно не хотел отвлекать Лену. В социологических инструментах и замерах общественного мнения Лена разбиралась лучше всех не только в этой комнате, но, возможно, и во всем городе, если не области. Она одна и могла вызнать все страшилки, пыхтелки и вопилки коллективного бессознательного и учесть их – чтобы обойти и дать людям ровно то, что им надо, а не то, чего они, по собственному некорректному мнению, хотят. Убежденность Ивана в Лениной компетентности не имела ни статистических, ни логических обоснований, отчего была фантастически тверда, до искр на тупых гранях. Такое уж впечатление Лена на него производила. Всегда.
Иван сам очень не любил, когда на него пялятся, поэтому раз за разом урезонивал и уговаривал дурачка внутри себя прекратить таращиться на Лену, но через несколько минут обнаруживал, что дурачок снова тут. Иван спохватывался, втыкал нос в смарт и бумаги – и пялился снова. И ничего не мог с этим поделать.
Да потому что.
Во-первых, это приятно. Анекдот требовал сказать, что это красиво, но, как школота выражается, на самом деле нет. Лена было именно что приятной во всех отношениях: на нее приятно было смотреть, с нею приятно было разговаривать, даже с насморочной, даже о ерунде, а серьезные темы просто приподнимали Ивана от гордости, что он общается с Леной на равных, вроде бы не позорясь и оставаясь интересным ей. И есть вместе с нею было приятно, а это большая редкость не только в гендерных, но и в любых человеческих отношениях. Строить же планы сообща было не только приятно, но и полезно.
Особенно приятные ощущения были, как ни стыдно, связаны с идеями, сохранившимися, оказывается, со времен Иванова детства. Для подростка, дважды в неделю выполнявшего инструкции привлекательной молодой женщины и отчитывавшегося перед нею, идеи были стандартными и почти неизбежными. Иван полагал, что перерос их еще во времена студенческих беснований – позабыл уж точно, а жизнь сперва с Викой, а потом – и тем более – с Аленой должна была любое щенство такого рода раскатать в быстро разлагаемую пленку. Ан нет.
В Лене, вполне корпулентной, чересчур взрослой и матерой во всех смыслах тетке до сих пор сидела, почти не скрываясь и временами выпячиваясь самым откровенным образом, как перекачанная трапециевидная мышца под скучным пиджаком, та самая молодая, свежая и веселая Елена Игоревна, что была тогда помладше нынешнего Ивана и, оказывается, осталась первой любовью подростка, из которого нынешний Иван вырос. Долбаные пятнадцать лет, зачем вы прошли и куда делись.
Признаться в этом «оказывается» Иван не был готов никому, включая Лену и самого себя, но диагностировал растущую стыдобень все отчетливей. Не понимая, что с этим делать и тем более нужно ли с этим что-то делать.
– Ну это зашквар, – сказал Артем, Полинка кивнула, а Лена принялась отвечать, так что Иван стандартно отвлекся и заслушался.
