Назвать Чупов отчизной Саша не может, отец не местный. Мать местная, конечно, но в русском языке нет слова «материзна». Про дедов-прадедов Лена толком не знала, но, скорее всего, здесь они не жили. Как и деды-прадеды абсолютного большинства жителей абсолютного большинства городов страны.
Нет у нее ни фамильных ценностей, ни семейных склепов, ни незримых корней, уходящих в историю этой вот земли глубже, чем лет на шестьдесят. Так и ни у кого нет. Все у нас приезжие, переселившиеся, понаехавшие, вся страна такая и пол-континента. Значит ли это, что мы хуже коряков или пуштунов, семья которых тысячу лет безвылазно живет в облюбованной складке местности? Вряд ли.
У нас тоже корни, пусть и неглубокие. Эта земля наша. Теперь. Бросить ее – значит сдаться.
Сдаваться стыдно. Оставаться в таких условиях невозможно. Надо менять условия. Менять условия – значит бороться. А как бороться, если посадят или даже застрелят?
Это не выбор. Не должно быть у ребенка такого выбора. Родители должны решить за него или хотя бы обеспечить ребенку не крышу, так стеночку, о которую можно опереться.
Примерно этим я и занимаюсь, подумала Лена неуверенно. Занималась. Займусь. Ради Саши. Вместе с Иваном и Полинкой. Они ведь и впрямь ничего не боятся и пойдут до конца. Осталось понять, что такое конец в данном случае.
Зависит от того, кем и кому этот случай дан и с какой стороны мы на него смотрим.
С моей – понятно. Начиналось все с обиды на Митрофанова и на жизнь. Обида требовала, чтобы Митрофанов понял, как ошибся, а жизнь чтобы исправилась. Для этого требовалось, чтобы Митрофанов проиграл выборы или вовсе слетел с гонки, а Иван чтобы победил и начал налаживать сломанное и вычищать неисправимое. У Ивана почти не было шансов, что заставляло отчаянно сожалеть и горевать. Потому что Иван и ребята не такие, как Балясников, не такие, как Крутаков, не такие, как нынешнее начальство везде, и не такие, как среднестатистический избиратель, который пьет, курит, орет на детей, бьет их, любя, до полусмерти, смотрит говно по телевизору и слушает его по радио в машине, украшенной иконками и веселыми наклейками, презирает отсталых азиатов и толерастных гейропейцев, ненавидит американцев и заполняет шкафы и квартиры азиатскими, европейскими и американскими вещами.
Иван и ребята – другие. Если они победят, их нельзя будет купить, потому что им неинтересны купцы и их предложения, их нельзя будет испугать, потому что они просто не знают, чего надо бояться, их нельзя будет уговорить, потому что аргументы и доводы уговаривающей стороны будут звучать смехотворным бредом – как, не знаю, подумала Лена, меня в десятом классе пытаться купить билетом на концерт Кобзона. Этих «нельзя» хватит по крайней мере на полгода или год. За это время выживатели решат проблему свалки.
Или не решат – и угробят всё, впервые с ужасом поняла Лена. Они будут стоять насмерть, Иван будет стоять насмерть, и это будет смерть для него, для Полинки с Машкой, для Артема с Тимофеем и для всего города. Иван угробит всё. Он будет настаивать на закрытии свалки, Крутаков, которому это смерть, умоет руки, а Иван в рамках своих полномочий и законных возможностей ничего сделать не сможет. Свалка будет гнить, пока Ивана не обвинят именно в этом. Человек посмышленее ушел бы сам – да и вообще не стал бы во все это вписываться. Иван вписался. И увяз. Он не уйдет, он попробует найти варианты – и подставится. Дальше – сценарий Балясникова.
Салтыков исходит из других соображений. Он готов поддержать Ивана для раскладывания понятной и комфортной конфигурации: губернатор создает креатуру, лепит главу города из никого, за что вчерашний никто благодарен до соплей и делает всё, что велят. Велят, скорее всего, что-нибудь неприятное и непопулярное: завести свалку под саркофаг, наладить прессовку и закапывание мусора, в лучшем случае – внедрить то самое мусоросжигание, против которого весь Чупов дружно выступил в прошлом году. И уж в любом случае возобновить завоз мусора из Сарасовска.
В идеальной картине мира, манящей Салтыкова и Крутакова, глава, конечно, подчиняется. Проблема либо решается – то есть свалка перестает вонять и убивать всё вокруг, – либо не решается – то есть воняет и убивает по-прежнему или сильнее. Если проблема решается, глава делит славу с губером и переходит к выполнению следующих указаний. Если проблема не решается, все издержки вешаются на главу, и он списывается – в отставку или даже в тюрьму, как и положено расходному материалу, проходящему по графе «никто».
Получается, и город будет списан. Если новый глава не разгребет эту авгиевщину, следующему не останется ни конюшен, ни работы, ни города. Все разбегутся или вымрут. И никто не заметит. В лучшем случае вздохнут сочувственно: эх, не повезло ребятам. Их тоже спишем и забудем.
А Митрофанова уже списали. В том числе и усилиями Лены. Можно радоваться.
Лена полежала немного, ловя в себе минимальные признаки радости, но ничего не поймала.
