Было больно и горько. И объяснить это естественными причинами не получалось. Боль и горечь были как минимум частично неестественными и причиненными самой Леной.
Лена поняла, что не отвертится. Что ей придется все-таки встретиться с Митрофановым – для того чтобы сказать ему что-нибудь. Для Митрофанова у нее были готовы двадцать речей, сто, полное собрание речей в пятистах толстых багровых томиках. И все они не годились.
Да и сами Лена и Митрофанов больше не годились друг для друга.
Но на что-то они годились же.
– Что здесь написано? – спросила Лена. Тихо спросила, к тому же птицы и маска глушили слова, но Витя услышал.
– Имя его по-армянски и еще что-то, может, как это… эпитафия, – объяснил он охотно.
– А кто писал? Вы? Вы знаете армянский?
– Да откуда. Сам он и писал, конечно. Главное, букв-то не знал, с бумажки срисовывал. Он эту плиту осенью нашел, она чуть побольше была – видимо, брак с ритуалки. Раскололась, вот и выбросили. Кареныч обрадовался, к себе оттащил, почистил, подрубил, инструмент раздобыл – вот, говорит, и камень по мне. Стучал, значит, каждый день по часу-два, аккуратненько так. Сперва чуть не запорол все, видите, крючок кривой? Но потом наловчился, крест вон красивый какой вышел, а? В пять слоев вырубку делал.
– А по-русски почему нет?
– А по-русски, говорит, я никому не интересный давно, раз здесь сижу. Я, говорит, и своим не особо интересен, но если будут искать – найдут, а случайный глаз не поймет. Такой вот подход, специальный.
– Годы жизни тоже сам выбил?
– Ну да, кроме последней цифры. Предпоследнюю, главное, сделал, единичку, а девятку все не вытачивал. Давеча мне говорит – то есть как давеча… А, ну в тот самый день: зря, говорит, я единичку-то выбил. Вроде получше стало, в девятнадцатом могу и не помереть – придется единицу в двойку переделывать. Ну ладно, говорит, в декабре посмотрим. А наутро я прихожу – он холодный уже. Спокойный такой, главное. Не хмурится наконец-то.
Витя улыбнулся и деловито вытер слезинку.
Он как будто не чуял чудовищной вони. Лена тоже не чуяла, но ощущала постоянно и с омерзением, как ломоть сырого подгнившего мяса, лежавший на лбу и веках, подобно косметической маске рехнувшейся светской старухи. Витя свободно дышал без респиратора и щурился только от постоянной полуулыбки.
Было ему, наверное, не больше пятидесяти, может, даже ровесник Лены. Выглядел Витя, конечно, гораздо старше, да и держался с достоинством бедного, но гордого пенсионера. Правда, не по-стариковски благодушного. У пенсионеров обычно губы углами вниз, унылый смайлик, а у Вити классический, и вязанка морщин разной толщины от глаз к ушам.
Морщин и складок у Вити было как на дерматологическом эталоне, что на лице, что на пятнистых руках с толстыми неровно обломанными ногтями. Одет он был, как и положено бомжу со свалки, в обноски, правда добротные и не слишком излячканные, и держался джентльменских манер.
Витя, похоже, заметил Лену еще на дальних подступах к свалке – система наблюдения и оповещения у местных жителей работала не хуже, чем в шпионских сериалах, это было открытие номер два. Открытием номер один были сами местные жители. Лена так и не поняла, сколько их всего, чем конкретно они занимаются и где, например, ночуют и едят – и что, кстати, едят. Да она особо и не хотела вдаваться в эту тему, которая даже при беглом знакомстве выглядела пугающе богатой и разнообразной.
Лена, конечно, не заметила десятки глаз, наблюдающих за нею – за тем, как она криво паркуется, опасливо выходит из машины, трижды, страховки ради, запирает ее с ключа, а потом все равно возвращается, чтобы подергать ручку двери. Не заметила она и тайных троп, оттекающих от основного прохода через каждый десяток метров – она и теперь-то выхватывала их взглядом не без труда. И, конечно, она не заметила Витю.
Наверное, Витя пытался обратить на себя внимание гостьи с самого начала, но так, чтобы ее не напугать: мелькал то впереди, то сбоку, покашливал, принимался напевать Грига, с трудом перекрывая вороний грай, а когда Лена, воображавшая, что движется очень осторожно и осмотрительно, наконец слышала или видела что-то неожиданное для себя и замирала, как суслик, Витя понимал, что она таки готова запаниковать, и ускользал к следующей точке возможного рандеву.
Лена поняла это задним числом, сопоставив итоговые впечатления с огрызками первоначальных, в которых все-таки застряла синяя спецовка и еле слышные хрипловатые распевы. Она бы, наверное, так и тыкалась в груды мусора, беспомощно озираясь, – если бы не догадалась идти на густой дым. Витя, отчаявшись, прибег к самому верному способу: откочевал к ближайшему кострищу и раздул огонь пожирнее. Лена ожидаемо вывалилась на поляну, как обалдевший мотылек на дачное окошко, пару секунд торопливо соображала, следует ли бояться бомжеватого дедка, поочередно кормившего костер из нескольких довольно аккуратных куч, а потом все-таки поздоровалась. Бомж ответил с улыбкой первоклассника, открытой и беззубой, и Лена перестала бояться.
