– Простите, – сказала она, сдвинув маску и почти не удивляясь глупости произносимого, – я Саакянца ищу. Степан, мне сказали, он…
– Кареныч-то? Здесь, да, – сказал бомж, не двигаясь с места. – Но это идти надо, не очень далеко, но…
– Пойдемте, – сказала Лена.
Она сама не очень представляла, зачем приперлась сюда и к чему ей Саакянц, тем более нынешний. Лена и былого сто лет не вспоминала, и, когда он хозяином половины мира был, не лезла к нему ни под руку, ни куда еще, хотя он, наверное, был бы рад и благодарен так, как умел в те безудержные времена. Не дура же Лена, понимала и чувствовала такие вещи.
Будь Саакянц по-прежнему в силе, Лена бы, конечно, к нему не отправилась. Разве что ради Саши, потребуйся ей что-нибудь. Ну или ради Митрофанова – в предыдущей, естественно, жизни. Но теперь визит к царю мусорной горы, потерявшему все, а потом еще раз все и всех, почему-то казался Лене одним из долговых обязательств, закрыть которые необходимо до смерти, иначе не то что в рай – в гроб не пустят.
Идти впрямь пришлось не слишком далеко: по узким щелям, выдранным в мусорных курганах так, что со стороны не заметишь, а пройдешь лишь медленно, приседая, поводя плечами и вовремя убирая голову. Последняя щель распахнулась в лужайку с ощутимым уклоном, уклон влек к извилистому роднику, за родником виднелась очень зеленая полоса с рыже-серой кнопочкой посередине: засеянная явно газонной нестриженой травой возвышенность с могилой.
Лена очень долго стояла в изножье свежей продолговатой кучи глины, разглядывая установленный в изголовье гранитный камень, а Витя, пошмыгивая, рассказывал, как Кареныч тут все давно приготовил: и гроб себе сколотил, и костюм для переодевания подобрал, даже ботинки, блестящие, и тачка у него была, чтобы на руках не переть, когда время настанет, и камень, главное, он сам сюда перевезти успел. Могилу тоже сам вырыть собирался, но боялся, что ее дождями размоет, – ну да мы с ребятами всё сделали, делов-то.
Как он сюда-то попал, напряженно думала Лена, он же уехал, устроился где-то, неплохо устроился, как уж полагается вышедшему в тираж патриарху разветвленного армянского клана. Этот вопрос задавать не пришлось. Витя, догадавшись или просто логически дойдя до темы, остро интересующей всякого, кто помнил того еще Саакянца, поведал, что в соседней области Каренычу не особо понравилось, к тому же слишком много знакомых из прошлой жизни возникали в этой, чтобы позлорадствовать, посочувствовать или просто нечаянно напомнить о том, что было да сплыло. Потом Саакянца завели под одну из убийственных проверок, которой тогда принято было накрывать всех бизнесменов грузинского происхождения, – это в конце нулевых, значит. Никого, конечно, не волновало, что Саакянц ни разу не грузин, а Тбилиси, в котором родился, покинул младенцем. Самого Саакянца это как будто тоже не слишком уже волновало. Он хладнокровно расстался с остатками былой и чуть подкопленной заново роскоши и переехал к самым дальним родственникам куда-то на Кубань. Дальние родственники его, видимо, кинули – так что Саакянц потерял совсем все, включая веру в человечество. В прошлом году он вернулся в Чупов чуть ли не в товарном вагоне, заметил свалку, добрался до нее, сел в вонючее кресло и сидел почти сутки, наблюдая за бесконечными вереницами «КамАЗов», с чадным торжественным ревом создающих самое грязное место в мире – то самое, за право создать которое он, Саакянц, боролся яростно и беспощадно. И победил.
Через сутки он встал и пошел знакомиться с настороженно поглядывавшими бомжами и прочими коренными обитателями свалки. И больше со свалки, по словам Вити, не выходил.
– Главное, мужик хороший был. Устроил здесь все как надо, народ организовал, а ребята здесь ой какие разные, кому одеться помог, кому подлечиться, Гену в больничку определил, Улугбеку помог на родину вернуться. Достать что угодно мог, договориться с кем угодно и о чем угодно, но только не для себя. Главное, для себя если – пальцем бы не шевельнул. Я, говорит, и так всю жизнь себе любимому посвятил, а перед остальным миром в долгу. Надо, говорит, отдать, пока могу. Ну и вред искупить. Поэтому всех тут и поднял на выжигание.
– Какое выжигание? – не поняла Лена.
– Ну как: мы же тут потихоньку мусоросжигающим заводом подрабатываем, – сказал Витя с привычной уже полуулыбкой. – Сортируем, сушим, по кучам раскидываем. Что можно – на продажу идет, что-то – в металлолом, откуда и денежка для народа. Остальное жгем.
Лена машинально отметила про себя, что Витя наверняка знает правильную форму глагола, а неправильную использует ради прикола, как школьник или офисный работник, дорвавшийся до неформальной переписки. Спросила она, конечно, не об этом – но и не о том, что интересовало ее на самом деле:
– А что за вред Степан Каренович хотел искупить? Свалку?
