– У меня кое-что есть. Я ношу это с собой с тех пор, как получил.
Маша недоверчиво взглянула на него и открыла один из конвертов – в нем лежала фотография, на которой улыбающийся Илюшка смотрел прямо в камеру. Во втором оказался кусок недоеденного печенья.
– Что это?
– Наверное, мне следовало начать с самого начала, но у нас так мало времени… Я коротко рассажу тебе. Господин Пак Хо Джун – старый друг моего отца. Еще со школы. Мои родители умерли довольно рано, и господин Пак заботился о нас с сестрой. Этот человек знает меня лучше, чем кто-либо другой. Мой истинный друг. Мой второй отец. Именно он предложил мне приехать сюда – в эту страну, в этот город… Я был тогда просто раздавлен. После долгой и упорной работы вновь оказаться в положении трейни – бесправного, неуверенного в себе дебютанта… Это отрезвляло. И пугало. Мои мытарства закончились, но мне дали понять, что и лично для меня все кончено. Ужасное время! Ненависть и злость кипели во мне как… как котел с ядовитым варевом. Я не мог спать ночами. Я больше не способен был написать ни строчки, не мог извлечь из себя ни одной ноты. Путешествие должно было дать передышку, отвлечь от мрачных мыслей. Скажу откровенно, я не верил, что меня что-то спасет или возродит, как называл это господин Пак. Тем более такая дальняя и утомительная дорога. Я приехал сюда, но меня ничто не впечатляло. Мне показывали здешние красоты и просторы, мне рассказывали какие-то истории, но я ничего не видел и не слышал. Моя голова была забита страхами и переживаниями, они не давали мне покоя и всегда приводили к одному – я не знал, как и зачем мне жить. Все утратило смысл. Самое страшное, что может случиться с человеком – отчаяние. Это чувство бессилия, чувство, что больше не можешь двигаться дальше, как бы сильно этого не хотел… Когда мы с тобой встретились, я был в собственных глазах ничтожнее самого бесполезного из людей… Отчаяние – это боль…
Он на мгновение замолчал, словно сосредотачиваясь, и заговорил снова:
– Дальше – ты знаешь. Нашлись люди, которые оказали мне доверие. Они многим рисковали, я понимал это, был им искренне благодарен, но больше не думал, что для меня их помощь – благо. Оставаясь здесь, с тобой, я дошел до того, что не хотел возвращаться, но… уже не мог этого не сделать. Я был заложником своей жизни, и тогда это ощущалось сильнее, чем когда-либо прежде. С каким сожалением я уезжал… и в еще более растрепанных чувствах, чем до поездки сюда. Я не мог сам себе честно признаться в истинной цели моих поступков и желаний. И у меня не было честного ответа для тебя. Но даже если бы мне хватило сил быть откровенным, что я мог тебе предложить? Кем для тебя стать? Все, что мне приходило в голову, было или нелепо, или невозможно. Оставалось только предоставить тебя твоей жизни, а самому вернуться к своей. «Почему нет?» – думал я. Это было самое правильное и честное решение. Разве не так? – спросил он вдруг.
Маша опустила глаза и не ответила.
Дам Рён смотрел задумчиво.
– Не знаю, когда я осознал, что невольно замечаю все то русское, что вдруг возникало в поле моего зрения. Вопреки желанию и даже моим убеждениям. Когда стал вглядываться в европейские лица поклонников в зрительном зале, обращать внимание на изредка, но все же мелькающий в толпе трехцветный флаг, оборачиваться при звуках этой вашей невообразимой речи… В какой-то момент я понял, что это по-настоящему меня тревожит, раздражает, доставляет большие неудобства, – внезапно он улыбнулся, – знаешь, этой осенью, к первому сеульскому концерту твои соотечественники собрали пятьсот килограммов риса. Больше были только рисовые венки16* из США и Японии.
Маша не смогла скрыть удивления.
– Тебе подарили пятьсот килограммов риса?! – тихо воскликнула она.
– На самом деле гораздо больше – около семи тонн.
– Господи, зачем тебе столько? Тебе дарят рис?! Это… так принято, чтобы артисты не голодали?
Дам Рён засмеялся, почти неуловимым, скользящим движением проведя ладонью по усталым глазам.
– Я начинаю сомневаться, что ты так уж много знаешь обо мне, – сказал он. – Нет, чаги, я не буду есть этот рис. Его собрали от моего имени для благотворительных целей и отвезли туда, где он нужен детям-сиротам, старикам или бездомным.
Маша прикусила губу, поняв, что попала впросак. Неожиданно она почувствовала, что ее щеки снова начинают гореть. Собеседник не отводил от нее взгляда, но она не могла понять его истинного выражения – Дам Рён смотрел прямо и спокойно, как человек погруженный глубоко в себя. Ее же беспокойный взгляд замер на лежащих перед нею конвертах. Молодой человек тоже посмотрел на них и дотронулся до фотографии.
