Отдельная палата оказалась более-менее уютным и просторным помещением. Помимо койки, здесь было кресло для роженицы, круглый стол с тремя пластиковыми стульями и телевизор, включенный, по всей видимости, заботами Татьяны Валентиновны. Правда пульта от него Маша нигде не увидела, да и желания им воспользоваться не было. Телевизор транслировал без звука один из федеральных каналов, и по периодическим выпускам новостей Маша отсчитывала утекающие часы. Утро прошло в мучительных схватках, раз от раза все более болезненных и продолжительных. К середине дня, толкая перед собой капельницу, Маша бродила по коридору, а потом кругами по палате, не находя места. Она не могла ни лежать, ни сидеть – ни одно положение не приносило облегчения. Периодически к ней подходили, ее осматривали и снова оставляли одну. Есть она не могла, только изредка пила, и, сначала с затаенным страхом, а спустя почти целые сутки, с раздраженным нетерпением, слушала крики и стоны других рожениц, которых возили в родильную палату через общий коридор. Ночь прошла в мучительной, непрекращающейся боли. Когда время перевалило за полночь к ней вошли трое, но Маша уже не отдавала себе отчета ни в том, кто это, ни в том, что они намерены делать. Ее уложили на кровать, осмотрели, прощупали живот, задали несколько вопросов и приняв какое-то решение, ушли. Спать было невозможно. Медленно поднявшись с койки, Маша до утра бродила по палате из угла в угол, лишь время от времени на короткие мгновения прислоняя голову к холодным стенам и прикрывая утомленные глаза. Наконец, ближе к полудню следующего дня совершенно истощенная и измученная она родила мальчика.
Первое, что она увидела, едва его поднесли к ней, головку, покрытую темными волосиками и закрытые миндалевидные глаза. В эту секунду малыш зевнул и открыл глазки. Они показались ей совершенно темными, как вишни.
– Илюша, – пробормотала Маша.
– Так-так, не отключаемся! – акушерка похлопала Машу по щекам. – Под наркозом поспишь. Ребенок крупный, есть серьезные разрывы, будем зашивать. Сейчас придет анестезиолог, надо подписать согласие на операцию.
Маша не ответила, она лишь на короткие минуты почувствовала прижатого к груди ребенка и его тотчас унесли. Дальнейшее она помнила с трудом – теснившихся возле ее кресла людей, свои односложные ответы и отчаянно дрожащие мелкой дрожью ноги. Ей казалось, что она уснула прежде, чем ей сменили препараты в капельнице и положили на лицо кислородную маску.
Последующие дни Маша провела в платной палате на двоих. Когда она, впервые с той минуты как вышла из дома к карете скорой помощи, вынула со дна сумки свой телефон, увидела двенадцать пропущенных вызовов от Насти. Она с улыбкой набрала ее номер и первое, что услышала в трубке – громкий возглас возмущения.
– Настёна, не кричи и не ругайся. Я в роддоме с позавчерашнего утра.
– Да с тобой с ума сойти можно! Каком роддоме? Я приезжала в «Отто» – тебя там нет!
– Меня увезли в двадцать третий.
– Что за новости? Какой еще двадцать третий?
– Уже не важно. Все позади. Я сегодня утром родила.
Настя мгновение молчала.
– Все хорошо? – спросила она.
– Да, мальчик. Три девятьсот.
– Ничего себе! Как ты?
– Уже хорошо. Меня подлатали. Больно ходить и сидеть не могу, но главное —Илюша здоров.
– Илюша?
– Да.
– Понятно… к тебе можно приехать?
– Конечно. Только прошу тебя, не пугайся и сильно не ругайся с персоналом, когда тут все увидишь. Здесь условия так себе, но мне дали хорошую палату и по деньгам даже дешевле вышло.
Настя снова выдержала паузу. Было очевидно, что она с трудом переваривает информацию.
– Почему я не удивлена, Маша? Почему с тобой вечно все не слава богу?
– Настенька, у меня теперь сын, – ответила Маша, улыбаясь.
Она услышала, что Настя вздохнула и, кажется, тоже улыбнулась.
– Я тебя поздравляю, дорогая. Скоро приеду.
Маша встретилась с Настей в холле больницы, где стояли массивные коричневые диваны и несколько высоких растений в больших кадках. Настя обняла Машу и несколько минут смотрела на нее тревожным взглядом. Убранные со лба волосы открывали бесцветное худое лицо. Что-то неуловимо изменилось в этом знакомом родном лице. Оно выглядело некрасивым – впалые щеки, бескровные губы, заострившийся нос. И в то же время казалось до странности подвижным, почти нервическим. На губах блуждала подрагивающая улыбка, которая особенно впечатлила Настю. Одета Маша была почему-то в цветастый больничный халат, один взгляд на который безошибочно давал понять, что на своем веку он послужил не одному десятку рожениц.
– Боже, что за вид! – не сдержалась Настя.
Маша окинула себя взглядом и только шире улыбнулась.
– Как тебя занесло в это место? Почему мне не позвонила?
– Зачем? К тому же, было четыре утра. Я ночь не спала и плохо соображала. Да и струхнула, если честно. Схватки начались, я одна, врачиха со скорой злая такая, смотрела на меня… с неодобрением… В общем, я уже потом подумала, что надо было вызывать не скорую, а такси, и самой в «Отто» ехать. Ну да ладно, здесь тоже неплохо.
– Сколько ты здесь пробудешь?
