Майкл приподнял свою чёрную вязаную шапку, натянутую по самые уши, почесал лоб и сказал глубокомысленно:
— Н-да-а-а… К тебе Фортуна повернулась задом, а у Фортуны сзади скверный вид, в натуре… Это она тебе такой знатный бланш под глазом шмякнула?..
— Нет, на грабли наступил на даче, а ручка в глаз дала.
— По-моему, Костяшка, ручка была другая, а?..
— Да ладно тебе.
— Н-да-а-а…
Пока он в раздумье почёсывал лоб, его белые волосы альбиноса вылезли из-под шапки, лицо Майкла было тоже удивительно белым и чистым как молоко, с правильными строгими чертами — этакий вариант холодного прибалтийца, хотя на самом деле — коренной москвич с «блатных окраин» Таганки.
— Я помню, Костяшка, по нашей школьной юрзовке ты всегда был слаб в математике, — начал он, — ты всегда норовил юзануть от неё, а математика очень помогает шевелить рогом, собирает мозги в кучку, организует их и заставляет точно шерстить даже жизненные ходы. Вот и получается, что ты не просчитал ни одного хода, наглухо и слепо запарился на своей Ольге. А я уже потом при встрече с вами сразу зырканул на неё и тут же врубился — натуральная чува, шаболда голимая. Ну, думаю, труба твоё дело, Костяшка, век воли не видать. Разве не я тебе шептал об этом?
— Шептал-шептал… Всё, хватит, только не учи, прошу тебя…
— Да ладно, базара нет, это так — к слову. Я-то, знаешь, ждал тебя с твоими писательскими почеркушками как когда-то, помнишь? И был точно уверен, что Костяшка нарисуется опять со своим рогатиком типа вора в законе, которому надо жаргончик поправить, прикид уточнить или масть подогнать, в этом я всегда готов помочь писателю Костяшке-одноклашке.
— А в другом?
— А вот «другое» у тебя стрёмной канителью запутано, уж слишком напрягает твой жестокий рассказ мою смиренную нежную душу.
— Не принижай свои достоинства, Майкл.
— Льстишь?
— Да, потому что нужна твоя помощь.
— Чего ты хочешь?
— Наказать.
— Её?
— Обоих.
Майкл покивал несколько раз, достал сигареты и зажигалку, форма которой напоминала маленький фонарик. Он прикурил, затянулся с длинным свистящим шумом и сказал:
— Ну-ну, не молчи, давай-давай, убеждай меня в необходимости наказанья. Докажи, что тебе накрутили такую поганку, после которой у тебя в голове все рамсы попутались в этой жизни, что после такого козлиного порожняка, который тебе всё это время гнали папаша и Ольга, ты готов тут же взять их за горло. Я должен тебе поверить, что после этой подлянки ты захочешь даже судьбу сменить, понял? Вот только тогда, Костяшка, можно говорить о моей помощи.
— Тебе мало моего рассказа? Может мне зарыдать на твоей груди или расписаться кровью?
Майкл поднял руки вверх, словно сдавался, поморщился и протянул недовольно:
— О-о-о, Костяшка, только не надо бить понты, я же не фофан какой-то и абсолютно не умею фрякаться, ты же знаешь. Я же почуял всеми дырками, что ты задумал, это тебе не просто базланить со смехачём на характер, это палёным пахнет, и мне надо сюда вписаться, как я понимаю, да? А что касается твоего рассказа — он, конечно, очень цепляет, но… необходимы факты. И потом, твой папаша мог рисовать Ольгу по своей фантазии, совершенно не раздевая её, ты об этом не думал?
— И думать не хочу, потому что отец мой не обладает даром рентгеновских лучей.
— Ты о чём?
— А вот о чём, — я распахнул большой целлофановый пакет, стоявший в ногах, вынул скрученный в трубку лист ватмана с рисунком обнажённой Ольги и разложил перед Майклом.
Он покрутил в руках зажигалку, которая действительно оказалась фонариком с другого конца, включил лампочку, осветил лист ватмана, громко присвистнул, а потом сказал так смачно и красочно, что было сразу понятно, это — наивысшая оценка:
— НИШТЯК МАЙДАННАЯ БИКСА, В НАТУРЕ ПЕТУШОК КУРОЧКУ ТОПЧЕТ! — и спросил. — Ну, а причём здесь рентгеновские лучи?
— А притом, что родинка на животе около груди нарисована по своему расположению с невероятной точностью. По — твоему отец увидел её через одежду? Или у тебя есть сомнения по поводу моих личных наблюдений за этой родинкой?
— В этом сомнений у меня нет, Костяшка. Я тоже знаю до мельчайших подробностей точное расположение всех загогулин на теле своей тёлочки. Однако, — заметил он, желая отыскать «белые нитки», — папаша ведь мог под клёвым настроением и под градусом большого бухла взять и показать Ольге эту малёвку, которую нарисовал по своей фантазии. А Ольга — хи-хи — ха-ха, да и скажи ему: «на моём животике, папаша, на три фрунзольки ниже моих махалочек есть родная завитуха, так что малёвка твоя не совсем в масть попала». Он берёт и тут же рисует родинку, и никаких проблем. А?
— Допустим, что так и было. И ты считаешь, что эта сцена, которую ты только что разыграл, достойна моей будущей жены и моего родного отца?
— Нет, не считаю, но мазать крыс из папаши и Ольги, судя только по одному этому рисунку, по-моему, липа. В этой истории, Костяшка, всё-таки есть оправдательная версия — как говорят менты, он запросто мог рисовать по памяти.
— Да чёрт с ней с этой версией, уже само по себе это — противно.
