И вдруг из угла подсобки в своей белой куртке с капюшоном на голове рванулась «моя Наталья», ударила снизу по тарелке, пихнула меня и кинулась через комнату на террасу. Тарелка подлетела из моих рук почти до потолка, перевернулась вместе с едой, упала на пол и разбилась.
Подбежав ко входной двери, закрытой на ключ, Наталья рванула ручку и бешено закричала:
— А ну-у-у, выпусти, подлец, иначе точно сядешь за похищение человека!
Я скинул пальцем вермишель, прилипшую к безрукавке, и ответил с большим сарказмом:
— Мы ещё только сядем, а вы считайте уже сидите за грубый шантаж невинного человека. И по какой же статье вы пойдёте, товарищ будущий юрист?
Наталья с кулаками кинулась на меня, но я цепко поймал её руки.
— Это ты пойдёшь по статье! — кричала она. — У меня-то есть надёжный свидетель — видеозапись, а у тебя нет ни шиша, и ты никогда не докажешь мой шантаж! — она изловчилась и сильно двинула ногой по валенку.
— Стоять, больная! Не прикасаться ко мне! Если будешь бузить, в карцер кину… у меня во дворе есть сарай с дровами, две минуты полежишь и все кости сломаешь! Хочешь?!.
Она неожиданно притихла, на глазах навернулись слёзы, и Наталья отрицательно замотала головой, перепугано и жалобно запищав:
— Нет… прошу тебя… не надо… не хочу… миленький, отдай мобильник, я хоть маме позвоню, она же волнуется… миленький…
— Я только что звонил! А ну, пошла обратно в камеру! — непреклонно ответил я и потянул её в подсобку.
— Подлец, — она упёрлась, и прежняя агрессивность в момент вернулась к ней, — кто тебе велел звонить моей маме и беспокоить?!. Что ты ей сказал?!.
— Что ты в тюрьму попала! А ну, иди, по-хорошему прошу!
— Пусти! Не пойду! — и снова ударила по валенку.
— Ах, так!
Я пыхтел как паровоз, но дотащил её до подсобки и заволок туда, а Наталья каким-то образом успела так шарахнуть меня ногой ниже живота, что в глазах аж искры засверкали. Из груди вырвался короткий, умирающий звук, губы начали хватать воздух, и я готов был свалиться на пол, но чудом удержался и захлопнул за ней дверь, потом щёлкнул задвижкой и только теперь согнулся в три погибели и завопил:
— О-о-о-о! А-а-а-а!
— Костик, извини меня дуру, я не хотела, я случайно! — раздался за дверью перепуганный и дрожащий голос Натальи.
— Чёртово отродье… и ты, и твоя сестра! — я усиленно приседал и вставал, приседал и вставал, держась за ушибленное место. — И чего вам не живётся нормально, особенно твоей сестре — чего ей не живётся?!. У неё же всё есть: я, моя квартира, моя машина, моя дача, природа, белый дымочек над белой трубой и тот есть! Чего не живётся?!. А вы всё норовите ниже живота двинуть, чёртово отродье!
— Костик, — она теперь ревела горючими слезами, — извини, я случайно! Иди ко мне, я поцелую его, я поглажу его, я обласкаю его, и он сразу пройдёт! И ничего мне не надо кроме него и тебя, кроме твоей машины и дачи, кроме природы и белого дымочка над белой трубой!
— Да пошла ты, ведьма озабоченная! Сегодня кормить больше не буду! Твой завтрак, обед и ужин валяются у тебя на полу!..
На брёвнах и пнях, уложенных вокруг костра, сидели весёлой компанией друзья и ценители скандального искусства Миши Саенко, держа в руках стаканы и шашлыки на шампурах. Спиртное активно вливалось вовнутрь, аппетитно жевалось мясо, и царила чудесная атмосфера раскрепощённой, хмельной болтовни.
Неотступные папарацци, которых здесь было всего лишь двое, неустанно щёлкали затворами.
Чуть в стороне от них рисовался в блёклых дачных сумерках пятиэтажный кирпичный особняк, который своей изысканной строгостью и немалыми габаритами мог бы поспорить с любым средневековым замком.
Пьяненький Миша Саенко, блистая лысиной от яркого костра, громко постучал шампуром по своему стакану и с большим трудом начал вставать, а сидящая рядом «Хакамада» участливо помогла ему, поддержав под локоть.
— Друзья мои! — начал он. — Я хочу выразить вам огромную благодарность за те тёплые слова, сказанные в адрес моей персональной выставки и лично мне как творцу! А все ли знают здесь сидящие, с чего началось моё творчество?!. С трусов! Да — да, друзя мои, с трусов! Эта парадоксальная история повернула моё сознание художника в необычное русло! Так вот! Задолго до того как перебраться сюда, где вы сейчас украшаете своим присутствием мои родные Пенаты, я очень длительное время жил и спокойно творил в свои безмятежные юные годы в обычной ленинградской коммуналке на улице зодчего Росси! Рисовал строгие индустриальные пейзажи и станковые натюрморты из отбойных молотков, лопат, серпов, молотов! И вот однажды утром моё спокойствие исчезло, когда я вдруг увидел, как моя соседка моет коридор шваброй, на которой были накручены мои трусы, только вчера вечером идеально мной постиранные!
Вокруг костра все засмеялись и захлопали.
— С тех пор я стал очень ревнив к нижнему белью, и цель моего теперь гламурного творчества стала иной — воспеть чистую душу нижнего белья как женского, так и мужского, чтобы ни одна грязная и вонючая соседка из прошлого не позволяла себе глумиться над ним своей шершавой шваброй!
Грянули бурные овации.
