Наталья отломила кусок чёрного хлеба, окунула в солонку, взяла стакан, смешно и шумно выдохнула и стала медленно пить маленькими глотками. Когда стакан опустел, её лицо превратилось в кислое мочёное яблоко, а рот приоткрылся и начал жадно глотать воздух.
— Хлебом занюхай! Хлебом!
Она с таким усердием принялась нюхать кусок хлеба, что из глаз покатились слезы.
— Да хватит нюхать, ёлки — палки! — остановил я, насмотревшись на это несчастье. — Теперь жуй и глотай!
Прожевав и проглотив, Наталья облегчённо положила руки на стол и объяснила:
— Я просто, Костик, тогда… давно… запивала сладким соком…
— Ну, извини «дорогая», что забыл купить яблочный нектар!
— Да ладно, ничего, — махнула она рукой, словно не заметив мою злую иронию. — А знаешь, наша Ольга иногда любит при всех «цирк показать», когда сидит за общим столом. Выпьет рюмку водки и не закусывает, даже не запивает и сразу начинает разговор вести, будто ей нипочём, вот гадость. У неё внутри всё горит, а она выпендривается.
— Я знаю, приходилось видеть.
— Так же нельзя, Костик. Такие дешёвые и глупые «цирковые номера» только шофёры показывают.
Сто граммов хорошей водки немного расслабили нервы, и я спросил:
— А за что ты… так ненавидишь сестру?..
Довольная Наталья улыбнулась, начиная хмелеть, и сказала:
— А-а-а, я ждала этот вопрос. Не столько, Костик, ненавижу — сколько презираю. Вся история на самом деле по-житейски очень проста, и ничего сверхъестественного нет. Я — папина дочка, Ольга — мамина. Физиономия нашего папы далека от совершенства, его в подъезде все звали Квазимодо, копия этого Квазимодо сейчас перед тобой сидит. А вот мама — красавица, Ольга — в неё. В детстве с этой красавицей как только ни носились, все уши прожужжали: «Картинка ты наша! Да где ж тот художник, чья кисточка плачет по твоим глазкам, носику, губкам!». Фу, гадость.
При слове «художник» я невольно кашлянул.
— Ой, Костик, извини, я про художника не нарочно, — пояснила она, — это действительно было так, словно напророчили.
Моя рука схватила бутылку и плеснула в стакан пятьдесят граммов.
— А тебя-то хвалили? — спросил я и выпил.
— Меня тоже хвалили, «прелестью» звали, льстили. Я эту прелесть каждый день в зеркале видела и однажды так поколотила Ольгу, что она неделю не могла ходить в детский сад, а наш папа сразу всё понял в отличие от других.
— Ну, а потом, — хмыкнул я, нюхая черняшку, — когда выросли, ты тоже колотила красотку?
— Несколько раз била в школьные годы, даже до крови квасила нос.
— А после?
— А после — всё больше молчали. Я внешне дурнела с каждым днём, господи, хоть к зеркалу не подходи. А Ольга цвела на глазах, к ней мальчишки табунами ходили, я ревновала, она всё видела и всё назло делала.
— Что назло?
— А то… пригласит парня в моём присутствии, запрётся с ним в комнате, хохотушки во всё горло, звон рюмок, музыка, а потом тишина… подозрительная…
— Это когда приглашала? — невольно вырвалось у меня.
— До знакомства с тобой, неужели ревнуешь, Костик?
— Ещё чего. Мне вот что не понятно: как она могла доверить тебе свои откровенные похождения с моим отцом, если всю жизнь между вами была такая петрушка? Неужели не боялась, что ты можешь проболтаться?
— А почему ты решил, что именно ОНА мне рассказала и доверилась?
— Так-так, а кто же?
— А вот здесь, Костик, к сожалению — стоп. Ты, видно, забыл моё условие: полюбить меня всем телом и душой, и только после этого я тебе открою ТАКОЕ…
— Да не надо мне от тебя никаких открытий! — заорал я.
— А зачем тогда спросил, почему я ненавижу сестру?!. — крикнула она прямо мне в лицо.
— Слушай, ты снотворное выпила?!. Выпила! Почему не спишь, ведьма?!.
— Потому что мало налил! А твой ор, между прочим, вряд ли меня убаюкает!
— Нашла няньку! Убаюкивать её! На, пей и только попробуй не заснуть!
Я с большой охотой налил ей пятьдесят граммов, хотел убрать бутылку, но Наталья быстро цапнула её, наклонила и плеснула в стакан солидную добавку.
— Обалдела?!. Ты утром-то проснёшься?!. Мне на даче покойники не нужны!
— Могу и не проснуться! — хмельным голосом крикнула Наталья и с ужасом поглядела на стакан, — Ой! Я такую дозу в жизни не пила! Ой, мамочка, как много!
— Дай-ка сюда, ну тебя к чёрту!
— Не да-а-а-м! Моё-о-о-о! — и она спрятала стакан под стол.
— У-у, бешеная ведьма! Ты хоть возьми своей тюремной баланды, закуси как следует! — и я кивнул на газовую плиту, где стояли кастрюля со сковородкой.
Наталья теперь грустно хмыкнула, оценив мои слова, и уже на редкость спокойно сказала:
— Какие вы оба разные — Ларионовы. Один как старательный паучок тщательно и кропотливо плёл свою паутинку, чтобы поймать красавицу мушку — золотое брюшко, а другому и делать ничего не надо, к нему счастье само идёт, а он его
— Счастье это — твой картофельный суп что ли?!. Или солянка?!.
— Суп и солянка это — образ моей любящей души, моё горячее отношение к тебе, мои хлопоты ради того, чтобы твоя жизнь вместе со мной была такой же вкусной, полной и сытной.
— Браво! Я обязательно вставлю в роман!
— Ты опять… ничего не понял… писатель…
— Пей, а то щас отниму к чёрту! — проревел я.
