Она быстро поднесла стакан ко рту, выдохнула и начала пить размеренными глотками.
Я отломил кусок хлеба с толстой коркой, макнул в соль и держал наготове.
Тяжело поглощая водку, Наталья зыркала то на стакан, то на меня, то на стакан, то на меня и реально пьянела с каждым глотком. Одолев горький напиток, она даже не могла поморщиться, а только широко открыла рот, округлив мокрые маленькие глазки полные страха, и часто замахала пальцами обеих рук словно веером.
Я тут же сунул ей под нос корку хлеба, сорвался к плите, схватил чайник, налил в чашку воды и вернулся к Наталье.
Держа в ладонях спасительный хлеб, она жадно нюхала его.
— Хватит! Жуй, глотай и сразу — водой!
Она проглотила, попила воды и обмякла.
— Ну, жива?!.
Казалось, я впервые в жизни видел, как моментально после водки человек пьянеет и вдрызг ломается, в общей сложности Наталья приняла на свою юную девичью грудь граммов сто сорок. Она неровно помахала мне рукой, абсолютно дурашливо улыбнулась и пропела:
— Ля-ля-а-а! Жив-жива-а-а! Ля-ля-а-а! — глаза её буквально окосели.
Я посмотрел на неё, подумал и решил пойти на хитрость, пока Наталья была ещё в состоянии шевелить языком.
— Ну… и как же мой отец плёл эту самую паутинку, чтобы поймать Ольгу? — спросил я доверительным тоном, как ни в чём не бывало. — Ты вроде начала рассказывать и… недоговорила…
— Прада, недогрила? Ля-ля-а-а!
— Правда, — и я развёл руками, — не вру тебе, клянусь.
— Пжалуста, тода слушшш, — охотно пролепетала она и всё рассказала, как могла. — Кода твоя Олья однажи мыласса в ване, твой хитрый отес тиха-тиха подпозал пуучком к двери и начнал плести пуутинку. «Ольненька! Душа моя!» — стучасся он в дверь. — «Открой мне, прошу тебя! Очень хоссу взглянуть на тебя на гольненькую!».
— На голенькую?
— Да, гольненькую. Ты слушшш.
— Слушаю… Вот паразит…
— Парзит натуральный. Чужая деушка моесся, а он — «Дай взглянуть на тебя гольненькую! Открой двер, сразу сто басов дам!».
— Сто баксов?
— Ну да.
— Открыла?
— Открылла. Он полюбовасся и дал сто басов. А потом ещё подпозал таким же пуучком и ещё просил.
— И она опять открывала, пускала и получала по сто баксов?
— Ну да, несколько раз любовасся и кидал басы на пол.
— Так ведь она тоже — паразитка…
— Парзитка натуральна. Она же твоя деушка, а себя гольненькую покзала твому осу. А твой осес — пуук, он вот так и плёл пуутинку.
— Они оба хороши! Ой, хороши-и-и!
— Ещё как хорши-и-и! — она попыталась погрозить пальцем, подняв руку, но чуть не упала, ухватившись за край стола.
Я вовремя поймал её за плечи и спросил:
— Послушай, а кто тебе всё это рассказал?
— Во-о-о! — и она протянула мне фигу, теперь уже совсем потеряв равновесие и свалившись на пол.
Я вскочил, поднял Наталью, усадил на табурет, держа одной рукой, а другой похлопал по щекам:
— Эй, подруга! Ку-ку!
Она ничего не могла ответить, глаза закрывались, а голова клонилась на бок.
— Чёрт! — пришлось быстро взять её на руки и понести в комнату, она тянула губы и пыталась поцеловать меня в подбородок.
Я буквально кинул дурнушку на диван и укрыл пледом, и Наталья тут же заснула, сладко засопев.
Дрова в печке почти сгорели, я подкинул несколько поленьев, вернулся на террасу, сел за стол, рванул к себе бутылку, плеснул в стакан всю оставшуюся водку и выпил, закусив неизменной черняшкой. А в голове отчётливо и во всех подробностях вдруг пробежала ужасно горькая для меня сцена: отец-паук со сладострастной слюной на губах стучит пальцем в ванную комнату, а мокрая Ольга распахивает дверь и артистично выставляет на показ свои прелести, стряхивая с них мыльную пену, и зелёный шуршащий дождь из баксов обильно покрывает пол…
